Без четверти семь у запертых стеклянных дверей собеса уже стояли пятеро. Надежда Павловна пришла первой, как всегда, и теперь держала в варежке огрызок карандаша и ту самую тетрадку в синей клеёнчатой обложке, разлинованную от руки.
– Так, считаемся, – сказала она негромко, и все подобрались, будто на построении. – Первый – Тихона нет ещё, но место за ним, он всегда к восьми. Вторая – я. Третья – Фаина. Гордей Ильич, ты четвёртый. Люба, пиши себя пятой, вот тут, под Гордеем.
Тетрадка переходила из рук в руки. Каждый выводил против своего номера фамилию или просто имя, как привык. Бумага уже разбухла от дождей и оттепелей, углы загнулись, на третьей странице кто-то когда-то посадил кляксу чаем, и эта клякса стала чем-то вроде ориентира: «после чайного пятна – уже мартовские».
В этой очереди не было ни одной казённой бумажки с номерком. Автомат с талонами в их районном отделении сломался ещё позапрошлой зимой, чинить его не торопились, и люди сначала ругались, толкались, занимали по два места на родню. А потом Надежда Павловна, тридцать с лишним лет просидевшая на коммутаторе и умевшая держать в голове по двадцать линий разом, просто завела тетрадь. Записала всех по порядку. И с того дня очередь перестала быть толпой.
– Холодно сегодня, зуб на зуб, – Фаина переступила с ноги на ногу, поправила платок. – А Тихон Маркович всё опаздывает к открытию. Сказал бы хоть, что приболел.
– Он не болеет, – отозвался Гордей Ильич. – Он чай дома допивает. У него ритуал. Сорок лет в поездах отъездил, привык: пока стакан до дна не выпьет, с места не сдвинется.
– Это ты в поездах ездил, – усмехнулась Люба. – А он станки налаживал.
– Один черёд. Оба к восьми приходим.
Люба засмеялась, и от смеха у неё на щеках обозначились две глубокие скобки, как будто кто-то поставил по краям рта маленькие запятые. Она была самой младшей из них, ей едва перевалило за сорок пять, и в этой компании пенсионеров её держали за младшую дочь, подкармливали советами, ругали за тонкую куртку не по погоде.
В четверть восьмого подошла Ядвига Карловна, строгая, в пальто с круглыми костяными пуговицами, бывший провизор. Она тридцать лет отстояла за аптечной стойкой и до сих пор разговаривала так, будто отпускала микстуру по рецепту: коротко, точно, с лёгким нажимом на согласных.
– Доброе утро. Я шестая?
– Шестая, Карловна, пиши, – Надежда Павловна протянула тетрадку. – Тихон первый, мы за ним.
Они стояли тут раз в месяц. Кто за справкой о выплатах, кто переоформить льготу на проезд, кто перенести запись на комиссию. Дела разные, а очередь одна и та же, и одни и те же лица. За полтора года эти лица стали роднее иных соседей по площадке.
Они знали друг про друга всё. Что у Фаины внук пошёл в третий класс и привёз ей из лагеря ракушку, которую она теперь носит в кармане, как талисман. Что у Гордея Ильича на даче в прошлом году вымерзли яблони, а в этом он рискнул посадить заново, и теперь полстраницы тетрадки занимали его рассуждения, чем подкармливать саженцы. Что у Ядвиги Карловны спина к перемене погоды не даёт спать, и она знает наизусть, какая мазь от какой ломоты, и каждому уже выписала свой рецепт. Что Люба растит дочку одна и третий год не может выбить положенное пособие, и вся очередь за неё болеет, как за свою.
А про Тихона Марковича они знали, что он молчун, что у него руки в въевшейся машинной смазке, которую не отмыть никаким мылом, и что он каждый раз приносит в очередь маленькую жестяную коробочку с карамельками – барбарисками – и пускает по кругу. Не угоститься было нельзя: обижался, как ребёнок.
– А я ему рассаду помидорную обещала, – вспомнила Фаина. – «Бычье сердце». Он всё про неё расспрашивал, говорил, балкон у него на солнечную сторону.
– Балкон, – фыркнул Гордей Ильич. – Какие на балконе помидоры. Я ему говорю: бери дачу, шесть соток, у нас в товариществе как раз сдают. А он: поздно, мол, мне за грядками бегать.
– Не поздно ему, – сказала Надежда Павловна. – Семьдесят – не возраст. У меня свекровь в семьдесят пять огород тянула.
Двери открылись в восемь ровно. Очередь качнулась, втянулась в тёплый коридор, где пахло мокрыми половиками и бумагой. Расселись по жёлтым стульям вдоль стены, и тетрадка легла Надежде Павловне на колени – чтобы, если кто новый сунется без очереди, было что предъявить.
Тихон Маркович так и не пришёл.
– Чудно, – Фаина оглянулась на дверь. – Первый раз на моей памяти.
– Может, перепутал день, – предположила Люба.
– Он? Перепутал? – Ядвига Карловна качнула головой. – Этот человек по часам живёт. Если его нет – значит, что-то случилось.
Слово повисло в коридоре, и его никто не подхватил. Каждый занялся своей бумажкой. Но Надежда Павловна весь свой приём – а вызвали её к окошку быстро – нет-нет да поглядывала на пустой стул в начале ряда, на котором по их негласному уговору всегда сидел Тихон со своей жестянкой.
Через месяц его опять не было.
Тетрадку открыли в без четверти семь, как обычно. Надежда Павловна занесла карандаш над первой строкой – и остановилась.
– Пишу его первым? – спросила она у всех сразу.
– Пиши, – сказал Гордей Ильич. – Место за ним. Договорились же.
– Так второй месяц пошёл.
– Значит, тем более пиши. Вернётся – а место его.
Она вывела наверху: «Тихон Маркович», и под фамилией оставила пустую клеточку, куда обычно ставила галочку, что человек подошёл. Клеточка осталась голой и какой-то сиротливой.
В то утро они стояли тише обычного. Люба грела руки о картонный стаканчик с кофе из автомата на углу, Фаина теребила в кармане ту самую ракушку.
– А вы знаете, где он живёт? – вдруг спросила Люба. – Хоть кто-нибудь?
Все переглянулись. Оказалось – не знает никто. Столько времени барбариски, рассада, яблони, внуки, а адреса ни у кого нет. Телефона тоже. Они и фамилию-то его настоящую знали только по тетрадке: Лужин. Тихон Маркович Лужин.
– Вот мы какие, – горько сказала Фаина. – Душу друг другу выкладываем, а где человек ночует – не спросили.
– У него же где-то тут, рядом, – Ядвига Карловна повела рукой в сторону кварталов за остановкой. – Он всегда пешком приходил. И уходил пешком, в ту сторону, к старым пятиэтажкам.
– Так это полрайона, – вздохнул Гордей Ильич.
Надежда Павловна закрыла тетрадку, прижала её к груди.
– Значит, так, – сказала она тем голосом, каким, наверное, когда-то соединяла далёкие города. – После приёма не расходимся. Идём искать.
Искали странно, ощупью. Ядвига Карловна вспомнила, что однажды Тихон обмолвился про двор с тополями, где «голуби как куры, под ноги лезут». Гордей Ильич – что Лужин жаловался на пятый этаж без лифта, мол, ноги уже не те таскать сумки. Люба – что он как-то принёс в очередь хлеб из пекарни «у синего ларька», тёплый ещё, и угощал.
– Синий ларёк один в округе, – сказала Люба. – На Парковой. Я там дочке булки беру.
От ларька пошли по дворам пешком. Шестеро немолодых людей, растянувшись неровной цепочкой, заглядывали в подъезды старых пятиэтажек, спрашивали у бабушек на лавочках: не знаете ли Лужина, Тихона Марковича, такой невысокий, руки тёмные, в кепке.
Бабушки качали головами. Одна послала на соседнюю улицу, там тоже тополя. Другая вспомнила какого-то Лужина, но тот оказался моложе и давно съехал.
– Как иголку в стогу, – Фаина присела на бордюр перевести дух. – Может, зря всё это? Может, человек просто переехал к детям и не сказал.
– Не сказал бы он, – Надежда Павловна стояла, опираясь на чужой забор. – Барбариски бы оставил кому-нибудь на прощанье. Он такой.
Двор с тополями нашёлся к полудню, почти случайно. Голуби и вправду толклись под ногами, как куры. Пятиэтажка, лифта нет. Они встали посреди двора, и стало ясно: подъездов четыре, этажей пять, а в какой квартире искать – неизвестно.
– Спросим в каждом подъезде, – решила Надежда Павловна. – Гордей, ты с Любой в первый. Карловна с Фаиной во второй. Я в третий.
В третьем подъезде, на лавочке у входа, сидела грузная женщина с собачкой на коленях и лущила семечки.
– Лужин? – переспросила она. – С пятого, что ли? Тихон который? Так это вон, четвёртый подъезд, верхний этаж. Только он не выходит почти. Соседка снизу говорила, оступился он, ногу повредил, теперь по стенке ходит. Один живёт-то, помочь некому.
Надежда Павловна не дослушала. Махнула рукой своим – все сюда, нашёлся, – и первой пошла к четвёртому подъезду.
Пятый этаж дался тяжело. Ядвига Карловна с её спиной поднималась последней, держась за перила обеими руками, но не отстала ни на пролёт. Перед обитой дерматином дверью все сбились в кучку, и почему-то никто не решался позвонить.
– Ну, – подтолкнула Люба. – Чего стоим.
Надежда Павловна нажала кнопку. За дверью долго ничего не было. Потом зашаркало, тихо, медленно, с остановками. Щёлкнул замок.
В проёме стоял Тихон Маркович, в старой клетчатой рубахе, опираясь на швабру вместо трости. Похудел, оброс седой щетиной, рубаха висела на плечах, как с чужого. Но глаза, когда он узнал всех разом, стали круглыми, как у мальчишки.
– Вы… – он держался за косяк. – Вы как меня…
– Ногами, Маркович, ногами, – Надежда Павловна перешагнула порог первой. – Полрайона оттоптали. Чего дверь не открываешь людям, чего телефона своего никому не дал?
– Так нет у меня телефона. И помочь, думал, некому… – Он отступил, пропуская всех в тесную прихожую. – Я думал, я ж там, в очереди, чужой всем. Раз в месяц повидаемся – и ладно.
– Чужой, – повторил Гордей Ильич и хмыкнул, протискиваясь мимо. – Барбариски твои всем уже как родные.
В однокомнатной было прибрано, но как-то нежило: занавески задёрнуты, посуда в раковине неделями, наверное. На подоконнике в обрезанных молочных пакетах тянулась к свету тощая помидорная рассада – чахлая, бледная, но живая.
– «Бычье сердце»? – Фаина так и застыла над подоконником. – Сам вырастил?
– Семена с осени держал, – Тихон Маркович смутился, придвинул к себе табурет у стола, осторожно пристроил на нём больную ногу. – Думал, к вам приду, похвалюсь. А тут оступился на лестнице ещё в феврале, нога не слушается. До магазина дойти – целое путешествие. Какая уж очередь.
Ядвига Карловна, не спрашивая, прошла к нему, присела рядом, взяла за щиколотку привычной рукой бывшего аптекаря.
– Давно так? Врач смотрел?
– Какой врач, Карловна. Я ж говорю – один. Кто меня в поликлинику-то поведёт.
– Мы, – сказала она. И таким тоном, что спорить было нельзя. – Поведём.
Расселись кто куда: на табурет, на единственный стул, на край дивана, кто-то так и остался стоять. Тесно, локоть к локтю, как в том коридоре собеса. Люба сразу затарахтела посудой в раковине, Гордей Ильич полез смотреть, отчего форточка не закрывается, Фаина выкладывала из сумки на стол то, что нашлось: половину батона, пакет с печеньем, баночку варенья из своих запасов.
– Так, – Надежда Павловна привычно достала из кармана тетрадку, положила на стол, разгладила клеёнчатую обложку. – Распределяемся. Я с тобой завтра в поликлинику, талон выбью, у меня там в регистратуре своя знакомая. Гордей – продукты, тебе по пути, ты на той же ветке живёшь. Фаина рассаду заберёт, выходит её, у неё рука лёгкая, а как поправишься – вернём окрепшую. Люба, ты ближе всех, забегай через день, проверяй. Карловна – мази, и вообще по здоровью ты у нас главная.
– А меня записывать-то будешь? – Тихон Маркович не отрывал глаз от тетрадки и всё тёр большим пальцем чёрную, въевшуюся в кожу смазку, будто хотел стереть её перед таким делом.
– Тебя? – Надежда Павловна открыла страницу. Наверху всё так же стояло выведенное месяц назад «Тихон Маркович» и пустая клеточка под ним. Она послюнила карандаш и поставила в клеточке галочку, аккуратную, твёрдую. – Ты у нас первый, Маркович. Всегда был. Место за тобой держали.
Он отвернулся к окну, к своей чахлой рассаде, и ничего не сказал, только покивал, будто соглашаясь сам с собой. Потом полез куда-то под стол, в тумбочку, и вытащил знакомую всем жестяную коробочку. Открыл. Барбариски слиплись от тепла в один красный комок, но он отколупнул несколько штук и пустил по кругу – Фаине, Любе, Гордею, Ядвиге Карловне, Надежде Павловне.
– Берите. Чего уж.
И они брали – по конфетке каждый, как полтора года брали в той очереди, рассасывали кисло-сладкое за щекой и не уходили. За окном растрёпанной стайкой ходили по двору голуби, толклись под тополями, как куры. В обрезанных молочных пакетах тянулась к скудному свету рассада, которую теперь точно было кому довести до грядки.
А на столе, между батоном и баночкой варенья, лежала раскрытая синяя тетрадка, где наверху первой страницы стояла галочка, значит, подошёл, значит, на месте, значит, свой.