Я шла мимо скверика и не собиралась останавливаться. Просто срезала путь из музыкалки до дома, как всегда по средам. И всё-таки остановилась.
На крайней скамейке у фонтанчика сидел старик с шахматной доской. Доска у него была деревянная, настоящая, потёртая по углам. Он расставлял фигуры сам с собой. Напротив – пусто. Просто никого.
Я знала этого старика. То есть видела его сто раз. Бабушка говорила: «Это Ефим Лазаревич, он тут вечно сидит». А я ни разу не подумала, кто такой Ефим Лазаревич. Он был как фонтанчик. Часть скверика.
Я сделала ещё пять шагов и снова остановилась. Не знаю, зачем. Просто меня дёрнуло. Может, потому что он переставил коня и сам себе кивнул – будто согласился с противником, которого нет.
Я подошла и села рядом.
– Здравствуйте, – сказала я. И тут же поняла, что это, наверное, звучит глупо. Как будто я к врачу.
Ефим Лазаревич поднял голову. У него были очень светлые брови, почти белые, и две короткие складки между ними – как у тех, кто часто щурится. Глаза у него были не уставшие, а наоборот, очень внимательные. Как будто он привык смотреть на маленькие фигурки и из-за этого научился смотреть на людей точно так же.
– Здравствуй, – ответил он. – Ты белыми или чёрными?
Я не ожидала, что он сразу так. Без «как тебя зовут», без «ты умеешь играть». Просто – белыми или чёрными.
– Белыми, – сказала я. Потому что белые ходят первыми, и я подумала, что если буду чёрными, то совсем растеряюсь.
Он развернул доску. Не сказал ни слова больше. Просто стал ждать.
Я играю в шахматы. По-настоящему играю – не за разряды, а так, для себя. У меня на телефоне приложение, оно показывает рейтинг, и мой рейтинг тысяча двести с чем-то. Это не очень много, но и не совсем стыдно. Я играю с детьми из Аргентины, из Польши, из Кореи. Никогда никого не вижу. Просто фигурки двигаются на экране, и снизу появляется надпись «победа» или «поражение».
А тут передо мной была доска. Деревянная. И старик. И я почему-то забыла все дебюты, которые знала.
Я походила пешкой. Самой обычной – королевской, e2-e4. Он тут же ответил. Тоже пешкой, симметрично. Это был такой ход, который как бы говорит: «Ладно, давай посмотрим, что ты умеешь».
Потом я походила конём. И он конём. И я поняла, что он не подыгрывает мне. То есть он не пытается проиграть, чтобы я обрадовалась. Я это сразу почувствовала. Я ненавижу, когда взрослые так делают.
– Вы здесь всегда сидите? – спросила я. Я знала ответ, но мне надо было что-то сказать. Иначе тишина становилась слишком большая.
– Тридцать лет, – сказал Ефим Лазаревич. И больше ничего не добавил.
Я задумалась. Мне двенадцать. Тридцать лет – это больше, чем я живу, в два с половиной раза. Я попыталась представить, как тридцать лет подряд каждый день приходить на одну и ту же скамейку. И не смогла.
– А с кем вы обычно играете? – спросила я.
Он чуть усмехнулся одним углом рта. Смех у него был негромкий, как будто внутри.
– Сам с собой, – сказал он. – Иногда мужики из соседнего двора подсаживаются. Один раз девушка села. Студентка. Она сыграла пять ходов и убежала, испугалась, что меня обидит, если выиграет.
– А вы бы обиделись?
– Нет, – сказал он. – Я бы обрадовался. Я редко проигрываю людям, которых только что увидел. Это интересно.
Я подумала и пошла слоном. Не очень удачно, я сразу же это поняла. Он съел моего слона. Я съела его пешку. Размен был не в мою пользу.
– А почему вы каждый день? – спросила я. – Тридцать лет – это же, ну.
И запнулась. Я хотела сказать «очень долго», но это звучало по-детски. Я хотела сказать «удивительно», но это звучало как из сочинения.
– Это просто, – сказал он. – Если я не приду, то меня здесь нет. А если приду – есть.
Я не сразу поняла. А потом поняла. И от этого мне стало немножко не по себе. Потому что я подумала, что у меня тоже так. Только не со скамейкой, а с телефоном. Если я не в чате – меня нет. Если в чате – есть.
Я больше ничего не сказала. Стала думать над ходом.
Я просидела с ним, наверное, час. Может, больше. Бабушка должна была меня встретить дома в шесть, а у меня уже было полшестого, и до дома идти двадцать минут, но я не вставала. Я почему-то решила, что доиграю партию.
Партию я проиграла. Он поставил мне мат в тридцать втором ходу, и я даже не сразу заметила. Просто смотрела на доску и думала: «Ну ещё же есть ходы. Должны быть». А их не было.
– Мат, – сказал он. Спокойно, без злорадства. Так, как говорят «дождь начинается».
– Ага, – сказала я. – Вижу.
И тут он сделал странную вещь. Он взял одну пешку – чёрную, ту, которая у него выжила, – и поставил её ровно посередине доски. Не на клетку, а прямо на линию между клеток. И посмотрел на меня.
– Видишь? – сказал он. – У неё уголок сколотый.
Я посмотрела. Правда сколотый. Маленький, почти незаметный.
– Эту пешку мне подарила жена, – сказал он. – Не пешку. Доску. Целиком. Это её подарок мне на пятидесятилетие. А пешка скололась через год – уронил, когда переезжали. Жена сказала: «Не выбрасывай, она теперь как живая, со шрамом своим». Ну я и не выбросил.
– А жена где? – спросила я. И тут же испугалась, что спросила.
– Дома, – сказал он спокойно. – Лежит, спит. У неё давление с утра скачет, она ложится после обеда. Раньше она со мной ходила. Сидела рядом, вязала. А теперь нет.
Он сказал это так, как будто говорил про погоду. Без жалости к себе. И я подумала: наверное, он уходит из дома, чтобы жена могла спокойно полежать. Чтобы её никто не сторожил. Так удобнее им обоим – он на скамейке, она в кровати.
Я не знаю, как это поняла. Просто поняла.
– А меня зовут Соня, – сказала я. Хотя он не спрашивал.
– Очень приятно, – сказал он. – Ефим Лазаревич. Хотя ты, наверное, уже знаешь.
– Знаю, – призналась я. – Мне бабушка говорила.
– А бабушку твою как зовут?
– Татьяна Сергеевна.
Он кивнул. Я не поняла, знает он её или нет. По-моему, он просто запомнил. На всякий случай.
Я посмотрела на часы на телефоне. Уже было без четверти шесть.
– Мне надо идти, – сказала я. – Бабушка будет ругаться.
– Иди, – сказал он. И стал собирать фигуры.
Я встала, сделала два шага и обернулась.
– А вы завтра тут будете?
Он поднял на меня глаза. И ничего не сказал. Просто чуть-чуть улыбнулся. Как будто я задала самый смешной вопрос в мире.
Дома я ничего не рассказала. Сама не знаю почему. Бабушка спросила, почему я опоздала, я сказала, что засиделась у Лизы – Лиза это моя одноклассница, которая живёт в соседнем подъезде. Бабушка поверила. Я даже не покраснела. Раньше я всегда краснела, когда врала, а в этот раз нет. Может, потому что это не совсем было враньё. Я ведь правда засиделась. Только не у Лизы.
На следующий день была пятница, и я пошла в скверик специально. Не срезала путь – просто пошла.
Ефим Лазаревич сидел на той же скамейке. Доска лежала перед ним, расставленная. Напротив – опять никого. Я села.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Соня.
Он запомнил. Это было приятно.
– Белыми? – спросил он.
– Чёрными, – сказала я. Потому что я ночью думала и решила, что хочу попробовать с другой стороны.
Он чуть-чуть приподнял те самые светлые брови. По-моему, ему понравилось.
Мы играли. На этот раз я держалась дольше. Тридцать восемь ходов. Я даже один раз заставила его поменять ферзей. Это считается размен, не победа. Но я всё равно внутри обрадовалась.
В середине партии к нам подошла какая-то женщина с собакой. Маленькая собачка, лохматая.
– О, Ефим, ты сегодня не один! – сказала женщина. – С внучкой?
– Это не внучка, – сказал Ефим Лазаревич. – Это партнёр.
Женщина засмеялась и пошла дальше. А я подумала, что меня никто никогда раньше не называл партнёром. Меня называли дочкой, внучкой, ученицей, подружкой. А партнёром – нет.
Мне это очень понравилось.
– А почему вы говорите «партнёр»? – спросила я. – Не «соперник»?
Он подумал.
– В шахматах нет соперников, – сказал он. – Только партнёры. Соперник – это когда ты хочешь, чтобы другой проиграл. А в шахматах ты хочешь, чтобы сыграли хорошо. И ты, и он. Иначе неинтересно.
Я задумалась. Это было правда. В приложении я хотела, чтобы соперник проиграл. Мне было всё равно, как он играет. Главное – чтобы у меня плюс к рейтингу. А тут было по-другому. Я хотела, чтобы Ефим Лазаревич играл хорошо. Иначе зачем бы я сидела.
В этот раз он поставил мне мат на пятьдесят первом ходу. Я и тут проиграла, но мне было не обидно. Наоборот, я чувствовала себя так, как будто прошла какой-то длинный путь.
– Хорошо играла, – сказал он. – Лучше, чем вчера. У тебя есть голова. Только спешишь.
– Я знаю, – сказала я. – Мне это все говорят.
– А ты не слушай «всех». Ты слушай доску.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А потом подумала, что это, наверное, правильно. Доска же не врёт.
Я стала приходить каждый день. Сначала после школы, потом, когда были каникулы, прямо с утра. Бабушка сначала ничего не замечала, потом стала. Спросила, куда я хожу. Я сказала, что в скверик, играю в шахматы со стариком.
Бабушка очень внимательно посмотрела на меня.
– С каким стариком?
– С Ефимом Лазаревичем.
Она помолчала. Я уже приготовилась, что сейчас будет лекция про то, что нельзя разговаривать с незнакомыми. Но она сказала другое.
– Хорошо, – сказала она. – Только если он тебе что-нибудь предложит – конфету, печенье, что угодно – не бери. Не потому что он плохой, а потому что у меня сердце спокойнее будет.
– Не возьму, – пообещала я.
И не брала. Хотя Ефим Лазаревич ничего не предлагал. Он просто играл со мной, и иногда говорил какие-то вещи, которые я потом долго вспоминала.
Например, один раз я очень неудачно пошла, и он сказал:
– Знаешь, в чём беда коня?
– В чём?
– Конь думает, что он самый умный. Потому что он один умеет прыгать буквой «г». А на самом деле он лёгкая фигура. Слабее ладьи, слабее ферзя. Просто потому что он один такой. Когда ты один такой – тебе кажется, что ты сильный. А ты на самом деле просто один.
Я тогда подумала про себя. Я в классе тоже такая – немножко не как все. Я единственная играю в шахматы. Девочки играют в волейбол и красятся, а я не крашусь и не люблю мяч. И мне всё время казалось, что я особенная. А получается – просто один конь.
Я не обиделась. Мне понравилось. Иногда нужно, чтобы кто-нибудь сказал тебе такое – не зло, а просто как факт.
В другой раз я спросила:
– А вы кем работали?
– Чертёжником, – сказал он. – Знаешь, что это такое?
– Не очень.
– Это который чертит чертежи. До компьютеров. Я сидел за большим столом, у меня был кульман – это такая доска с линейкой – и я рисовал тушью, как будут устроены детали машин. Один миллиметр ошибки – и деталь не подойдёт. Поэтому я научился ничего не делать наспех.
– И поэтому вы играете в шахматы?
– Нет, – сказал он. – В шахматы я играю потому, что моя жена однажды сказала: «Ефим, ты слишком тихий. Найди себе что-нибудь, где можно молчать, но при этом быть с людьми». Я подумал и пошёл в скверик. Тут и сидел.
А потом был один день, когда он не пришёл.
Я пришла, села на нашу скамейку. Доски нет. Самого нет. Я подождала пятнадцать минут. Потом полчаса. Потом подошла к женщине с собачкой – той самой, которая тогда сказала «о, Ефим». Она тут гуляла каждый день.
– Здравствуйте, – сказала я. – Вы не знаете, где Ефим Лазаревич?
Она посмотрела на меня внимательно.
– А ты та девочка, с которой он играл?
– Да.
– У него жена приболела, – сказала она. – Он с ней. В соседнем доме они живут, вон в том, с зелёной крышей. Третий подъезд. Сегодня не будет, наверное.
Я кивнула и пошла домой.
Дома мне было как-то пусто. Я попыталась поиграть в приложении. Сыграла три партии, выиграла две. Рейтинг вырос на восемнадцать пунктов. Я смотрела на экран и думала: ну и что. Совсем ничего.
На следующий день я опять пришла в скверик. Его опять не было. Я не пошла никуда спрашивать. Просто посидела на скамейке. Минут двадцать. Слушала фонтанчик. Думала о пешке с обколотым уголком и о том, что бывают вещи, которые жалко выбрасывать, даже если они уже не как новые.
А на третий день он пришёл.
Я увидела его издалека. Он шёл медленно, в той же серой куртке, что и всегда, с доской под мышкой. Подошёл, поставил доску, сел.
– Здравствуй, Соня.
– Здравствуйте, – сказала я. И больше ничего не спросила. Я подумала, что если он захочет рассказать, расскажет сам.
Он расставил фигуры. Открыл партию королевской пешкой.
И вдруг сказал:
– Спасибо, что ждала.
Я даже не поняла сначала, как он узнал, что я ждала. А потом сообразила. Женщина с собачкой. Скверик-то маленький, все друг про друга знают. Меня все эти три дня видели. И ему передали.
– Не за что, – сказала я. И почувствовала, как у меня щёки начали гореть. Не от смущения, а как-то по-другому. От того, что мне сказал «спасибо» настоящий человек, а не приложение.
Мы играли до самого вечера. Я даже один раз чуть не выиграла. Чуть-чуть. Он сам это признал.
– Ещё года полтора, – сказал он, – и будешь меня обыгрывать. Если будешь приходить.
– А если я не буду приходить? – спросила я.
Он посмотрел на меня и сказал то, что я потом запомнила навсегда.
– Тогда не будешь обыгрывать. Тут нет никакого секрета, Соня. Ты приходишь – ты растёшь. Не приходишь – не растёшь. Это касается не только шахмат.
Я подумала.
– А вы тридцать лет приходили. Почему?
Он долго молчал. Так долго, что я уже подумала – не ответит.
– Потому что король без доски никто, – сказал он наконец. – Доска ему нужна. И ещё ему нужно, чтобы рядом кто-то был. Не обязательно противник. Можно просто кто-то. Королю всё равно, кто рядом, лишь бы рядом. И людям так же.
Я тогда не очень поняла. То есть поняла слова, но не до конца. А вечером, дома, лёжа в кровати, поняла. Он тридцать лет приходил в скверик не для того, чтобы играть. Он приходил, чтобы быть рядом с кем-то. С прохожими. С женщиной с собачкой. С мужиками из соседнего двора. Со студенткой, которая испугалась. И со мной.
А шахматы – это был способ. Просто так сидеть на скамейке странно, а с доской – нет. С доской ты не просто старик. Ты шахматист. К тебе можно подойти. А можно пройти мимо. Но как будто тебя позвали.
Я тогда взяла телефон, чтобы поиграть в приложение. И не стала. Просто положила его обратно. И уснула.
Прошло полгода. Я хожу в скверик три-четыре раза в неделю. Не каждый день – у меня всё-таки школа, музыкалка, ещё английский. Но всегда, когда могу.
Я уже один раз обыграла Ефима Лазаревича. По-честному. Он не поддавался. Когда я поставила мат, он несколько секунд смотрел на доску, а потом сказал:
– Ну вот. Я же говорил.
Я ждала, что он расстроится, обидится. А он, наоборот, был как будто счастливый. Как будто я ему чем-то помогла.
Иногда к нам подходят и подсаживаются – дядька из соседнего двора, ещё какой-то парень студенческий, недавно девочка моего возраста подошла, постояла, но играть постеснялась. Я её спросила, как зовут. Лиля. Я сказала, что в следующий раз можно прийти втроём, и мы будем играть по очереди. Она кивнула, но не пришла. Пока.
А вчера случилось вот что.
Я пришла в скверик. Ефим Лазаревич сидел уже там. Доска расставлена. Но он встал, когда меня увидел.
– Соня, – сказал он. – Я тебе хочу дать одну вещь. Только не насовсем. На вечер.
Он взял свою доску – ту самую, с обколотой пешкой – и протянул мне.
– Жена просила познакомить, – сказал он. – Хочет посмотреть на тебя. Говорит, что её муж тридцать лет сидел один, а теперь у него партнёр, и это надо отметить. У нас сегодня чай с пирогом. Зайдёшь?
Я почему-то ничего не ответила сразу. Я не ожидала такого. Бабушка ведь говорила – ничего не брать, никуда не ходить.
– Я бабушке позвоню, – сказала я. – Спрошу.
– Правильно, – сказал он. – Так и надо. А мы тут подождём.
Я позвонила бабушке. Сказала всё как есть. Бабушка помолчала минуту, а потом сказала:
– Зайди. Только в семь домой. И позвони мне от них, скажи адрес. Я подойду ждать у нашего подъезда.
И я зашла.
У них квартира была маленькая, чистая, с круглым столом посередине комнаты. На столе – скатерть в цветочек, чайник и пирог. Жена Ефима Лазаревича сидела в кресле у окна. Её звали Ревекка Моисеевна. Она была маленькая, в халате и в платке, и у неё были такие же внимательные глаза, как у него. Только ещё немножко смешливые.
– Вот, – сказала она, когда я вошла. – Это, значит, Соня. А я уже думала, никогда тебя не увижу. Он мне каждый вечер про тебя рассказывает.
Я не знала, что сказать. Просто стояла.
– Садись, – сказала Ревекка Моисеевна. – Пирог с яблоками. Я сама пекла, не бойся.
Я села. И мы пили чай. И я рассказывала про школу, про музыкалку, про маму, которая работает много, и про бабушку. А они слушали. И всё.
И когда я уходила – уже почти в семь, – Ревекка Моисеевна сказала мне:
– Ты приходи к нему почаще. Он у меня хороший. Только тихий очень.
Я кивнула. И пошла. Доску оставила у них. Сказала, что завтра в скверике поиграем.
Я шла домой через скверик. Уже смеркалось, фонтанчик работал, где-то кричали дети. Наша скамейка стояла пустая – доску я сегодня оставила у них, на круглом столе со скатертью в цветочек.
Бабушка ждала меня у подъезда, как обещала. Спросила, как там старики. Я сказала – хорошо. Что Ревекка Моисеевна печёт яблочный пирог и зовёт ещё.
А про то, что завтра я опять пойду в скверик, я не сказала. Это бабушка и так знала.