ГЛАВА 6. ТЕТРАДЬ
Валентина проработала с Михаилом Александровичем двадцать лет.
Она пришла к нему, когда компания была ещё небольшой- три офиса, пятьдесят человек в штате, два строящихся объекта. С тех пор она видела всякое: видела, как он принимал решения, от которых зависели сотни людей, видела его в ярости и в растерянности, видела, как он хоронил мать и как в одночасье стал богатым. За двадцать лет она научилась читать его по голосу, по темпу шага, по тому, как он держит ручку.
И сейчас, войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, она поняла: что-то случилось. Что-то серьёзное.
Михаил Александрович сидел не за рабочим столом, а в кресле у окна, туда он уходил, когда ему нужно было думать, а не работать. Руки лежали на подлокотниках, взгляд в стекло, за которым темнело мартовское небо.
– Садитесь, Валентина, – сказал он, не оборачиваясь.
Она села на диван напротив. Положила папку на колени. Ждала.
Он молчал долго. Она не торопила.
– Я хочу вам кое-что рассказать, – сказал он наконец. – То, о чём я не говорил никому. Ни здесь, ни вообще.
Валентина чуть сдвинулась на диване.
– Слушаю, Михаил Александрович.
Он встал. Подошёл к столу, открыл нижний ящик тот, который всегда был задвинут до упора. Достал рамку. Вернулся к окну. Протянул Валентине, не глядя на неё.
Она взяла.
Фотография была старая, выцветшая по краям. Девочка лет десяти – темные волосы, прямой нос, чуть тяжелый подбородок. Смотрела в объектив серьёзно, немного настороженно.
– Это моя дочь, – сказал Михаил Александрович. – Её зовут Аня. Звали.
Валентина подняла на него взгляд.
– Когда ей было десять лет, она пропала. Мне сказали, что сбежала. Потом сказали – нашли, не живую. Я похоронил её. – Он говорил ровно, без интонации, как читают протокол. – Двадцать четыре года я знал, что её нет.
– Михаил Александрович, – тихо сказала Валентина.
– Не надо, – он чуть качнул головой. – Я не за этим рассказываю.
Он вернулся к креслу. Сел. Посмотрел на Валентину.
– Я хочу, чтобы вы посмотрели на эту фотографию. Внимательно. И сказали мне, что вы видите.
Валентина снова опустила взгляд на снимок. Долго смотрела. Темные волосы, прямой нос, чуть тяжелый подбородок. Серьёзный, чуть настороженный взгляд.
Она уже видела этот взгляд. Сегодня. В коридоре двадцать третьего этажа.
– Михаил Александрович, – сказала она медленно. – Вы думаете, что Серова – это она?
– Я ничего не думаю, – перебил он. – Я не позволяю себе думать. Потому что если я начну думать и окажусь неправ – я не знаю, что с этим делать. – Пауза. – Но я хочу проверить. Тихо. Без шума. Вы уже нашли специалиста, однако мне нужно ещё кое-что.
– Что именно?
– Образец её почерка. Любая бумага, написанная от руки. – Он кивнул на рамку у неё в руках. – У меня дома, на чердаке, хранятся школьные тетради. Анины. Я никогда их не выбрасывал. Не знаю, зачем хранил,наверное, просто не мог выбросить.
Валентина смотрела на него.
– Вы хотите сравнить почерк.
– Да.
– Почерк меняется. За двадцать четыре года.
– Я знаю. – Он первый раз за весь разговор чуть изменил интонацию, появилось что-то живое в ней. – Но некоторые вещи не меняются. Наклон. Форма петель. Как человек пишет букву «а» – с петлей или без. Это с детства и на всю жизнь.
Валентина ещё раз посмотрела на фотографию. Потом вернула Михаилу.
– Хорошо, – сказала она. – Я найду возможность.
– Валентина. – Он взял фото, но не убрал, оставил на колене. – Никому. Совсем никому. Даже если вам покажется, что человек достоин доверия.
– Я понимаю.
– Особенно, – он сделал небольшую паузу, – особенно дома. Если кто-нибудь из семьи спросит про новых сотрудников – ничего.
Последнюю фразу он произнёс тихо. Но Валентина за двадцать лет научилась слышать не только слова.
Она встала, взяла папку. Пошла к двери т вспомнила что видела.
Коридор. Анна выходит из кабинета, останавливается на секунду. И поднимает левую руку – одним привычным, машинальным движением проводит кончиками пальцев по краю уха. Один раз, быстро, и снова опускает руку.
Валентина смотрела на фотографию за стеклом рамки, которую Михаил Александрович держал на колене. Девочка на снимке сидела чуть боком к объективу, и левая рука у неё была поднята – кончики пальцев у края уха.
Точно так же.
– Михаил Александрович, – сказала Валентина. Голос прозвучал ровно – она за двадцать лет тоже кое-чему научилась. – Я достану образец почерка. Завтра.
Она вышла. Закрыла дверь.
Прислонилась к ней спиной на секунду, в пустом коридоре.
Сердце билось быстро. Совсем не по-рабочему.
Образец почерка Валентина получила на следующий день – пятница, последний рабочий день недели. Анна по обыкновению принесла бумаги на подпись, и Валентина попросила её заполнить от руки журнал входящей корреспонденции -предлог был простой и убедительный: система дала сбой, пока не починили, записываем вручную.
Анна заполнила без вопросов. Убористый почерк, буква «а» без петли, наклон легкий, вправо.
Валентина смотрела в журнал после того, как Анна ушла.
Потом достала из сумки листок, она заранее попросила водителя съездить к загородному дому, подняться на чердак, найти коробку с подписью «Аня, школа» и привезти первое, что попадётся.
Водитель привёз тетрадь по математике. Третий класс, судя по надписи на обложке. Внутри: примеры, написанные детской рукой, крупно, с нажимом. Но буква «а» – без петли. Наклон – вправо.
Валентина положила тетрадь рядом с журналом.
Долго смотрела на обе страницы одновременно.
Потом закрыла оба. Убрала тетрадь обратно в сумку.
Встала и пошла в кабинет.
Михаил Александрович уже надевал пальто – собирался уходить, пятница, конец дня. Обернулся, когда вошла Валентина. Увидел её лицо. Снял пальто обратно.
– Закройте дверь.
Валентина закрыла. Положила на стол журнал, открытый на нужной странице. Рядом – тетрадь, раскрытую на середине.
Михаил Александрович смотрел на два листа.
Долго.
Потом сел. Ещё раз посмотрел – уже ближе, наклонившись над столом.
В кабинете было тихо. За окном шел мелкий дождь.
– Это ничего не доказывает, – сказал он наконец.
– Нет, – согласилась Валентина.
– Почерк похожий. Но это могло быть совпадением. Много людей пишут похоже.
– Да.
– Мне нужны факты. Даты, документы, место рождения.
– Специалист работает. Обещал результат на следующей неделе.
Михаил Александрович закрыл обе страницы. Выпрямился. Посмотрел в окно.
– Валентина. Один вопрос.
– Да.
– Вы сами как думаете.
Она не ответила сразу . Это был не тот вопрос, на который отвечают быстро.
– Я думаю, – сказала она медленно, – что вы правы, когда не позволяете себе думать. Потому что если вы начнёте, то остановиться будет уже невозможно.
Он кивнул. Один раз, коротко.
– Идите домой, Валентина. Спасибо.
Она взяла журнал. Тетрадь оставила на столе, он не попросил убрать , и она не стала.
Уже в дверях услышала за спиной тихий звук, он выдвинул нижний ящик стола. Достал рамку с фотографией. Поставил рядом с тетрадью.
Валентина вышла. Закрыла дверь. Пошла к лифту.
В лифте она достала телефон. Нашла в контактах номер агентства Холодова. Напечатала сообщение: «Пожалуйста, ускорьте, если возможно. Это важно».
Отправила. Убрала телефон.
Лифт спускался вниз, и Валентина, секретарь с двадцатилетним стажем, которая за всю свою карьеру не позволяла себе лишних эмоций на рабочем месте, вдруг почувствовала, что у неё щиплет глаза.
Просто весна, сказала она себе. Просто дождь за окном и усталость к концу недели.
Она не позволила себе думать о том, что у девочки на старой фотографии и у женщины в коридоре – одинаковые руки.
В тот же вечер, в половине восьмого, Анна сидела на кухне общежития и чистила картошку.
Соня делала уроки за маленьким столом, слышно было, как она бормочет что-то себе под нос, наверное таблицу умножения. Андрей должен был вернуться с минуты на минуту.
Анна чистила картошку и думала о рабочей неделе.
Пять дней. Она проработала пять дней, а казалось гораздо больше. Офис уже стал привычным – коридоры, лифты, имена коллег, система документооборота. Маша и Катя оказались нормальными девчонками, без подводных камней. Ольга Николаевна – требовательная, но справедливая, таких Анна уважала.
И был Кирилл Демидов, который иногда проходил через приёмную и иногда останавливался на минуту – просто спросить, как дела, как освоилась. Ничего лишнего. Просто по-человечески.
И был Михаил Александрович Королёв, который смотрел на неё странным взглядом, от которого у неё холодели руки. Анна до сих пор не могла объяснить себе этот взгляд – не угрожающий, не неприятный, а как будто он искал в ней что-то и не мог найти или нашёл – и не мог поверить.
Она тряхнула головой. Глупости. Большой человек, много забот, наверное, просто иногда смотрит сквозь людей, думая о своем.
Картошка была дочищена. Анна поставила кастрюлю на плиту.
За окном шел дождь, он барабанил по подоконнику и в кухне пахло сыростью.
Хлопнула входная дверь.
– Мам, папа пришёл! – крикнула Соня.
Андрей зашёл на кухню – мокрый, с каплями в волосах, с пакетом из магазина.
– Хлеб купил, – сказал он, ставя пакет. – И ещё пряники, Сонькины любимые. – Подошёл к Анне, обнял сзади, ткнулся носом в висок. – Как ты?
– Нормально, – сказала она. – Устала. Но нормально.
– Неделя первая, это всегда так.
– Знаю.
Он отошел, начал снимать куртку. Анна смотрела на кипящую воду и думала, что хорошо, когда в конце недели есть кто-то, кто приносит хлеб и пряники и говорит «как ты». Просто так и без повода.
– Андрей, – сказала она.
– А?
– Спасибо.
Он обернулся. Посмотрел на неё с лёгким удивлением – за что, не уточнил. Просто кивнул.
– Иди, я сам доварю.
Анна пошла к столу – обнять Соню, проверить уроки и побыть рядом.
А дождь все шел за окном, и в коридоре общежития хлопали чужие двери, и где-то играла музыка – тихая, неразборчивая, чья-то чужая жизнь за тонкой стеной.