Глава 3
Была суббота. По будням Кирилл с Соней ходили в детский сад и возвращались оттуда к вечеру, уставшие, перепачканные кашей и песком. А по субботам сад не работал. Павел в этот день уходил на завод в первую смену, и дети оставались на бабушку Таисию, которая приезжала с утра, с сумкой, где всегда было то горох в кульке, то банка варенья.
В то утро Лидия собралась вести Соню в Дом культуры. Соседка с третьего этажа надоумила: при ДК есть изостудия, берут с пяти лет, и стоит недорого, а девчонка всё равно дни напролёт сидит с карандашом. Кирилла оставили с бабушкой. Он не возражал, возражать он не привык, тем более что вечером отец обещал после смены сводить его на бассейн, и Кирилл с утра жил этим вечером.
Лидия собрала дочь, причесала, пригладила вихор на макушке, который тут же встал обратно. Соня одеваться не хотела, тянула время, водила пальцем по узору на клеёнке, пока мать не пригрозила, что уйдёт одна. Тогда собралась.
По дороге Соня всё время отставала. То присядет у бордюра поглядеть, как муравьи волокут крошку, то встанет напротив мужика, что сгружал с телеги ящики, и смотрит, как у того под мокрой рубахой ходят лопатки. Лидия дёргала её за руку, торопила. Соня шла дальше, но головой вертела по сторонам и всё, что видела, будто куда-то к себе откладывала. Другие дети канючили мороженого, а эта могла полквартала молчать, разглядывая, как голубь садится на провод и складывает крылья.
Дом культуры стоял за рынком, серый, с облупленными колоннами, и пах внутри мелом, столярным клеем и старым деревом. По длинному коридору тянуло сквозняком. Паркет скрипел на каждом шагу, и скрип уходил под высокий потолок и возвращался оттуда гулким. По стенам висели в рамках без стекла чужие работы: акварельные груши, гипсовые носы, кувшин с сухими ветками. Соня шла и трогала каждую пальцем, пока Лидия не шлёпнула её по руке.
Перед одной она всё же застряла. Большой лист углём: лошадь, запряжённая в телегу, голова опущена, нога поднята. Соня встала напротив и не уходила.
— Она сейчас потянет, — сказала Соня. — Видишь, мам? Ещё стоит, а уже тянет.
— Идём, идём. Чего встала.
В комнате с фанерной табличкой «Изостудия» за столом сидела женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, и подшивала какие-то списки. Пальцы у неё были в меловой пыли, въевшейся в кожу так, что не отмыть.
— Записать хотите? — Она глянула поверх очков. — Анкету заполните. Имя, год рождения, адрес.
Лидия села за свободный стол, пододвинула бланк, стала искать в сумке ручку. Соня тем временем отошла к окну. На подоконнике лежал чистый лист и стояла банка с карандашами, чужими, кружковскими, и Соня, не спросив, вытащила синий и села прямо на пол под окном, потому что стул был высокий, а пол ближе.
— Соня, не трогай чужое.
— Я положу обратно.
Лидия махнула рукой и стала заполнять. Имя. Год рождения. Над графой «чем увлекается ребёнок» она задумалась, потому что не знала, что туда писать. Рисует? Так все дети рисуют.
Зоя Петровна — так звали женщину в очках — поднялась размять спину и прошлась по комнате. У окна она остановилась. Девочка сидела на полу, спиной к свету, и водила карандашом по листу быстро, короткими взмахами, снизу вверх. Зоя Петровна посмотрела сверху и не сразу разобрала, что нарисовано.
На листе были не предметы. Были движения. Кто-то заносил руку, у кого-то летели от ладоней брызги, и хотя ни лиц, ни тел толком не было, видно было, что эти руки плывут. За тридцать лет в студии Зоя Петровна такого в пять лет не видела. Дети рисуют дом, солнце с лучами, маму-палочку. А эта рисовала не как вещь стоит, а как она движется.
— Это что у тебя? — Зоя Петровна присела рядом, опустилась тяжело, держась за подоконник.
— Пловцы. — Соня головы не подняла. — Брат так делает. Руками.
— А чего без лиц?
— Лица не плывут. Руки плывут.
Зоя Петровна взяла листок двумя пальцами, поднесла к очкам. Смотрела долго. Потом положила обратно, так же бережно, как взяла. Подумала, сняла со стола стеклянную банку с водой, в которой мыли кисти, и качнула её перед девочкой.
— А воду нарисуешь? Вот так, когда колышется.
Соня поглядела на банку, на то, как по мутным стенкам бегут блики, взяла чистый лист. Карандаш пошёл волной, неровно, где с нажимом, где едва касаясь. Вышла не банка. Вышла вода, та, что не стоит на месте. Зоя Петровна посмотрела и пробовать больше ничего не стала.
— Ваша? — спросила она у Лидии.
— Моя. Извините, она без спросу взяла. Соня, отдай карандаш.
— Пусть рисует. — Зоя Петровна подошла к столу, сняла очки. — Вы вот что. В группу для малышей её не отдавайте. Там лепят шарики и клеят флажки, ей это рано. Я её к себе возьму, к тем, что постарше. У девочки талант. Понимаете? Это редко бывает.
Лидия отложила ручку. То же слово, тем же тоном, она слышала уже этим летом. Только тогда говорили «порода», и говорил тренер, и про Кирилла, и про воду. А тут учительница, и про карандаш. Слова разные, а звучали одинаково.
И ещё ей вспомнилось то, чего она вспоминать не любила: двор мединститута, августовская жара, списки на стене, по которым она вела пальцем сверху вниз и не находила своей фамилии. Тогда за неё решили чужие люди. Одним баллом.
— Да куда ей в художники, — сказала Лидия. — Это ж баловство одно. Ей бы нормальное что-то. У нас сейчас и с деньгами туго...
— Я про художников ничего не говорю. — Зоя Петровна надела очки обратно. — Я говорю: у девочки есть талант. И жалко будет, если он пропадет. Вот и всё. Денег за студию первый год не возьму, ходите так.
Лидия не нашлась, что ответить, и потому стала собирать сумку. Соню от листков отрывали с боем. У двери она ещё обернулась: за дальним столом мальчишка постарше тушевал бок глиняного горшка, и Соня смотрела на его руку, пока мать не вывела её за порог.
Оба листа, и пловцов, и воду, Соня зажала в кулаке и так и несла домой, через рынок, мимо лотков, где уже пошла антоновка, и пахло ею на всю улицу.
На рынке стоял шум. Бабки сидели рядком с вёдрами яблок и семечками в гранёных стаканах, и одна, в выцветшем платке, сунула Соне горсть просто так. Соня семечки взяла, но грызть не стала. Она всё смотрела, как у бабки ходят губы, когда та лузгает, как летают пальцы и шелуха сыплется ей на колени.
— Мам, а можно я её нарисую?
— Дома нарисуешь. Идём, обед стынет.
— Мам, а я завтра пойду к той тёте?
— Посмотрим.
— Это значит нет?
— Это значит посмотрим.
Соня помолчала, перешагивая трещины в асфальте.
— А Кириллу в бассейн не «посмотрим». Ему сразу да.
Лидия на это не ответила.
Дома их встретили бабушка и Кирилл. Таисия сидела у окна на табурете, в платке, и лущила горох в подол фартука; горошины она кидала в эмалированную миску, одна за одной. Кирилл крутился рядом без дела и ждал вечера.
— Нагулялись? — Таисия от гороха не оторвалась. — Куда мать тебя водила?
— В Дом культуры. — Соня полезла к бабушке на колени, мимо миски. — Меня тётя звала рисовать. У меня талант, она сказала.
— Талант. — Таисия усмехнулась, отодвинула миску. — Ишь ты. А ну покажь.
Соня развернула смятые листы. Бабушка держала их на отлёте, щурилась.
— Это руки, — пояснила Соня. — Они плывут. А это вода. Видишь, она тут живая, а в банке нет.
— Вижу. — Таисия помолчала дольше обычного. — Толковые руки. Не в отца с матерью, не в меня. Не пойми в кого.
Потом Соня сползла с её колен, устроилась на полу и взялась рисовать ту бабку с рынка, что дала семечки. Она всё помнила: и платок, и гранёный стакан, и как у бабки летали над шелухой пальцы. Рука сама повела по бумаге. Таисия глядела сверху, и горох у неё в подоле так и остался нелущёным.
Кирилл подсел, заглянул сестре через плечо.
— А меня нарисуешь? Как я плыву?
— Тебя уже рисовала. Вон, пловцы. Который без лица, тот ты.
Кирилл нашёл на листе «себя» среди безликих пловцов и остался доволен, что он там как все, не отдельно.
Вечером пришёл Павел, усталый, с завода, где третий месяц тянули зарплату. Ужинали рано: Кириллу с отцом скоро было идти на бассейн. На столе была картошка, та же сковорода, что и всегда, хлеб, нарезанный лук в блюдце. Над сервантом ловила свет бурая медаль, и Кирилл сел так, чтобы её видеть.
Про Дом культуры рассказала Лидия. Рассказала ровно, как пересказывают чужое: была, мол, учительница, звала в студию, говорит, способная, денег первый год не берёт.
Павел жевал и слушал.
— Способная. К рисованию-то. — Он отломил хлеба. — А толку с того. Рисованием сыт не будешь. Я этих художников навидался, все голодные ходят.
— Зоя Петровна так и сказала, что речь не про художников, — вставила Лидия.
Она и сама не знала, зачем вставила. Вслух сказать «у девочки талант» не решилась, мужнино слово было привычнее. А смолчать выходило всё равно что согласиться. Вот и повторила чужое.
Кириллу не сиделось, он влез:
— Пап, а сегодня я опять без доски весь бассейн, да? В прошлый раз Борис Сергеич сказал, чисто иду.
— Скажет и сегодня, если стараться будешь. — Павел повернулся к жене и кивнул на сына. — Вот, при деле человек. И ясно, куда идёт. — Он постучал ребром ладони по столу, будто отмерял слова. — А дочку тоже пристроить надо, чтоб не во дворе болталась. Вон у Зинки с пятого мужа сократили, так пацан её теперь с утра до ночи у гаражей, со шпаной. Это надо? — Он подумал и добавил: — Так пускай тогда с Кириллом, в бассейн. За компанию. И при деле, и польза, и здоровье разом.
Соня перестала есть. Положила вилку рядом с тарелкой.
— Нет, — сказала она.
За столом стало тихо. Кирилл поднял глаза. Под столом он тронул сестру ногой, не то предупреждая, не то заступаясь. Он бы на её месте сказал «как скажешь, пап». Он всегда так говорил. Но Соня ноги не убрала и молчать не стала.
— Чего «нет»? — Павел повернулся к дочери.
— В бассейн не хочу.
— Это почему ещё?
Соня подумала, подбирая, как сказать, чтоб поняли.
— Вода мокрая, — выговорила она наконец. — Я сухое люблю. Бумагу.
Павел хмыкнул, не зная, сердиться ему или смеяться.
— «Сухое люблю». Что за разговоры. Кто ж тебя спрашивает, чего ты любишь. Сказано за компанию, значит, за компанию.
— Я не поплыву. — Соня отодвинула тарелку. — Брат пускай плывёт. А я буду руки рисовать.
Таисия отложила корку, которую крошила в суп.
— Паша, — позвала она негромко. Павел обернулся: так его мать звала редко. — Отстань от Сони.
— Мам, я ж как лучше. Чтоб при деле была.
— При деле она и так. — Таисия кивнула на смятые листы, которые Соня уже пристроила на подоконнике, у той же стены, что и медаль. — Вон оно, дело её. Ты в неё своё вложить хочешь или её саму разглядеть? Ты подумай головой, не торопись. — Она помолчала, и последняя горошина щёлкнула о дно миски. — Ребёнок не ты, Паша. Ты в Кирилле своё доплываешь, я же вижу. Так хоть Соню не трогай.
Павел открыл рот и закрыл. Про Кирилла бабушка сказала то, чего в доме вслух не говорили. Он положил вилку, встал, прошёл к окну, к стене с медалью, и постоял спиной к столу.
— Я отцу твоему до сих пор не простила, — сказала Таисия ему в спину, тихо, для него одного. — Как он тебя гнул, мальчишку. Секундомером своим. И тебе так делать не дам, при мне не дам.
Павел трогал медаль большим пальцем, как тёр её в то воскресенье, когда нашёл на антресоли. Лента под пальцем была шершавая. В плече, если повернуть руку неудачно, до сих пор кололо, и он помнил про это каждый день. Детям он желал самого лучшего. Что тут плохого, хотеть детям лучшего. Так он думал, стоя спиной к столу, и не оборачивался, потому что знал, что увидит, если обернётся, материны глаза.
Он глянул на часы и заговорил уже другим голосом, рабочим, будто и не было разговора.
— Кирилл. Собирайся, опоздаем. Шапочку возьми, в прошлый раз обыскались.
Кирилл вскочил, обрадованный, что всё кончилось и что они с отцом сейчас вдвоём пойдут по вечерней улице к воде. Уже у двери, натягивая сандалии, он обернулся:
— Соня, я потом расскажу, чего Борис Сергеич скажет!
Соня не ответила, она рисовала. Дверь за ними закрылась, и слышно было, как они спускаются: тяжёлые отцовские шаги и частые, вприпрыжку, сыновьи.
Таисия ссыпала горох в кастрюлю, накрыла крышкой.
— Своего увёл, — сказала она, не глядя на Лидию. — А ты свою в воду не отдавай. Хоть ты услышь, Лида.
Лидия не ответила, как не отвечала весь день. Она стала убирать со стола. Сонины листки сняла с подоконника, чтоб не валялись, и хотела сунуть в нижний ящик, в тот самый, где под газетой лежало её собственное, давнее, со сгибами, воспоминание о неудавшейся попытке. Подержала в руке. Но комкать не стала, и в ящик не положила. Прислонила к серванту, под медалью, лицом в комнату, а зачем, и сама бы не сказала.
За окном жара спадала, со двора тянуло пылью, кто-то выбивал палас, и слышно было, как на рынке за домом гремят железными ставнями, запирая на ночь ларьки.
В дверь постучали. Не в звонок, а костяшками, коротко, по-деловому. Поздновато уже для гостей.
Лидия пошла открывать, на ходу вытирая руки о фартук. На пороге, с папкой под мышкой, в том же сером жакете, стояла Зоя Петровна. От тусклой лампочки в подъезде блеснули её очки на цепочке.
— Простите, что поздно. — Она перехватила папку. — Я адрес в анкете подсмотрела. Я насчёт девочки.
Лидия загородила собой проём. А из коридора, из-за её спины, уже выглядывала Соня, с карандашом в кулаке, серьёзная и без удивления, будто знала, что та придёт.
Следующая глава: