Глава 2
В июле бассейн пах хлоркой так, что щипало в горле от самых дверей.
Павел стоял у бортика в очереди родителей, держал одежду Кирилла свёрнутой под мышкой и смотрел вниз, в воду. Младшая группа барахталась у мелкого края, по шесть человек, держась за пенопластовые доски. Кирилла он отличал по цвету плавок и по тому, как тот сосредоточенно сопел, толкая ногами воду, словно от этого зависело что-то важное. Кафель отдавал жаром даже здесь, под высокими окнами, забранными мутным стеклом. С потолка капало, и капли падали в воду через ровные промежутки.
— Пашка?
Голос был сиплый, прокуренный. Павел обернулся. У стены, опираясь на швабру, стоял старик в линялой майке и резиновых тапках. Свисток на шее, лицо в красных прожилках. Павел не сразу узнал его, а узнав, выпрямился, как когда-то выпрямлялся при нём в раздевалке.
— Семёныч.
— Он самый. Живой ещё, как видишь. — Старик прищурился. — А ты раздобрел. Сколько ж не виделись.
— Лет двенадцать.
— Двенадцать, — повторил Семёныч и пожевал губами. — Я тебя на сборы тогда оформлял. Бумаги собрал, всё. А ты возьми да пропади.
Павел переложил свёрток под другую руку.
— Плечо, — сказал он.
Одно слово. Больше он говорить не собирался, и Семёныч не стал тянуть. Он и так помнил. Помнил, как этот мальчишка делал на двухстах вольным то, чего не делали ребята на два года старше, как тренер из области приезжал смотреть на него специально, и как потом всё это кончилось в один заплыв, на повороте, когда что-то хрустнуло, и Пашка вышел из воды, держа руку у груди, и больше уже не показывал прежних секунд.
— А этот чей? — Семёныч кивнул на воду. — Вон тот, башкой работает.
— Мой.
Старик смотрел долго. Потом хмыкнул.
— Порода твоя. По воде видать. Ногу так же заваливает, как ты заваливал. — Он перехватил швабру. — Лет с двенадцати приводи серьёзно. Если дурить не будешь.
Павел кивнул и ничего не сказал, но внутри у него что-то расправилось, как расправляется примятая трава. Он смотрел на сына и видел не Кирилла, а тонкую дорожку секунд, которая когда-то была его и оборвалась, а теперь начиналась заново, в этой же воде, под этими же мутными окнами.
Когда группу выпустили, Кирилл подбежал, мокрый, в съехавшей шапочке, стуча зубами от прохлады после воды.
— Пап, я три раза без доски проплыл! Тренер видел!
— Молодец. — Павел присел, стал растирать его полотенцем. — А руку как ведёшь, помнишь, я показывал? Вот так.
Он поднял свою правую руку, чтобы изобразить гребок, завёл её за голову. В плече кольнуло остро, до зубовного скрежета. Он опустил руку, не доведя движения, и сделал вид, что просто поправил воротник.
— Тренер покажет лучше, — сказал он. — Слушай тренера.
В раздевалке, пока Кирилл натягивал штаны на мокрые ноги, Павел сидел на лавке и смотрел в кафельный пол. Он вспомнил как на этом самом бортике когда-то стоял его собственный отец. С секундомером. Отец не хлопал, не кричал, как другие. Он только щёлкал кнопкой и говорил после: «Десятую потерял на старте». Ни разу не сказал «молодец». А когда отца не стало, Павлу было двадцать. Надо было идти на завод, кормить мать. Плечо к тому времени уже отплавало своё. Травма до сих пор давала о себе знать при неосторожном повороте руки.
— Пап, ты чего?
— Ничего. Идём. Мама ждёт.
Дома стояла духота. К вечеру не спадала, тюль на окне висел не шевелясь, и в косом луче от заходящего солнца была видна пыль, висевшая в воздухе. Лидия сидела на полу перед открытым нижним ящиком стола и перебирала бумаги. Ей нужно было свидетельство о рождении сына, в секции попросили принести копию, и она ещё с обеда рылась в ящике, где у них хранилось всё сразу: документы, старые открытки, гарантийные талоны, перевязанные ниткой письма.
Соня устроилась рядом, на полу, по-турецки. Перед ней лежал чистый тетрадный лист, выпрошенный у матери, и она рисовала бассейн, в котором плавал брат, хотя бассейна не видела. У неё выходил большой синий квадрат и в нём рыбки, потому что в воде, она знала, бывают рыбки.
— Мам, а это что?
Соня вытянула из стопки пожелтевший листок, сложенный вчетверо. Бумага была казённая, с печатью, буквы лиловые, машинописные. Девочка читать ещё толком не умела, но видела, что листок не похож на открытку, и потому он был интересен.
Лидия обернулась. И что-то в её лице переменилось так быстро, что Соня этого не заметила, а заметил бы только тот, кто смотрел бы прямо на неё.
— Дай сюда.
Она взяла листок. Развернула, хотя могла не разворачивать, она и так знала там каждое слово. «Уважаемая Лидия... по результатам вступительных испытаний... не зачислены... недобор одного балла». Один балл. Сочинение. Тема была про Базарова, и она написала не то, что хотела, а то, что, как ей казалось, понравится комиссии, и не угадала. Она помнила, как стояла у списков во дворе мединститута, в августовскую жару, такую же, как сегодня, и вела пальцем сверху вниз, и своей фамилии не находила, а потом нашла, что её там нет, и долго ещё стояла, будто список мог измениться, если постоять подольше.
На следующий год она собиралась поступать снова. А на следующий год был уже Павел, и была свадьба, и был Кирилл под сердцем, и поступать стало некогда, а потом некуда, а потом и незачем.
— Мам, а тут что написано?
— Что давно было, то и написано. — Лидия сложила листок обратно вчетверо. По старым сгибам, точно по ним.
— А ты куда хотела?
— В доктора, — сказала Лидия. И сама удивилась, что сказала вслух.
Соня подняла голову.
— А чего не пошла?
Лидия не ответила. Она приподняла со дна ящика газету, которой было застелено дно, сунула письмо под неё, в самый низ, и разгладила газету ладонью. Теперь листка было не видно совсем. Она положила сверху коробку с пуговицами, чтобы уж точно.
— Нашла, — сказала она про свидетельство, которое всё это время лежало сверху, на виду. — Вот же оно. Куда смотрела.
В двери вставляли ключ. Вошли Павел с Кириллом, оба пахли хлоркой и улицей.
— Лида, ты слышь, Семёныча встретил, старого тренера, — заговорил Павел ещё из коридора, и голос у него был молодой. — Он на Кирилла поглядел, говорит, порода. Говорит, лет с двенадцати серьёзно брать. Талант, говорит.
— Талант, — отозвалась Лидия из комнаты.
Она задвинула ящик ногой. Встала, оправила платье. Кирилл уже тянул мать за руку, торопясь рассказать про три заплыва без доски, и она наклонилась, слушала, кивала, а сама смотрела поверх его головы в стену, где в соседней комнате над сервантом висела бурая медаль.
— Соня, убирай свои художества, ужинать, — сказала она.
— Я не дорисовала рыбок.
— Рыбки подождут.
— Рыбки не ждут, — серьёзно сказала Соня. — Они плавают.
Павел из коридора засмеялся, громко, легко, как давно не смеялся. А Лидия не засмеялась. Она стояла посреди душной комнаты, в косом пыльном луче, и думала о том, что у одного ребёнка теперь есть бассейн и тренер, который сказал «порода», и медаль на стене, которую можно повторить. А у другого пока только тетрадный лист и рыбки.
И что доктором быть тоже хорошо. Доктора всегда при деле, всегда при хлебе, что бы ни творилось вокруг. Это она додумала уже на кухне, доставая тарелки, и сама не заметила, как додумала. Мысль легла тихо и удобно, как ложится та вещь, которой долго не находилось места, а тут вдруг нашлось.
За окном, не остывая, держался июльский вечер. Завтра обещали такую же жару.
Следующая глава: