Глава 1
Медаль пролежала в обувной коробке восемь лет, и лента из красной стала бурой. Павел нашёл её в воскресенье, когда полез на антресоль за спиннингом.
Коробка стояла в самой глубине, за свёрнутым ковром и валенками, которые Лидия всё собиралась выкинуть и не выкидывала. Он стянул её, чихнул от пыли. Внутри лежали старые квитанции, перегоревшая ёлочная гирлянда, два значка с забытых заводов и она. Кружок потемневшего металла на скрученной ленте. Павел сел на табурет прямо в коридоре, под открытой антресолью, и стал тереть медаль большим пальцем, будто хотел согреть.
С улицы тянуло тёплом. Конец мая, тополя за домом сыпали пух, и пушинки кружили у окна и оседали на подоконник белыми точками.
— Пап, ты чего там? — Кирилл выглянул из комнаты.
Шесть лет, стриженный под машинку, в майке с растянутым воротом. Он подошёл, встал у отцовского колена и уставился на медаль.
— Это что?
— Это, брат, юношеское первенство. Двести метров вольным стилем.
— А ты выиграл?
— Третье место. — Павел помолчал. — Мог бы и первое.
Он не стал ничего объяснять. Кирилл всё равно бы не понял, а объяснять самому себе Павел давно отвык. Он провёл по медали ещё раз. Сзади гравировка «1981 г.», и больше ничего, дешёвый металл, какой висел тогда на каждом втором мальчишке из секции. Но в руке она лежала тяжело, тяжелее, чем была на самом деле.
Из комнаты не выходила только Соня. Ей было пять, и она сидела на полу у дивана с обрывками обоев, которые мать оставила после ремонта. На белой изнанке Соня рисовала огрызком синего карандаша, высунув кончик языка. Она слышала, что отец что-то нашёл, но рисунок был важнее. Она дорисовывала кошку, у которой почему-то получалось шесть лап, и это надо было исправить, пока кошка не убежала.
— Лида! — позвал Павел. — Глянь, что нашёл.
Лидия вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Тридцать один год, волосы собраны в хвост, на щеке мучной след. Она посмотрела на медаль, потом на мужа. На его лицо она смотрела дольше, чем на медаль.
— Сохранилась-то как, — сказала она.
— А то.
— Повесить хочешь?
Павел не ответил сразу. Он встал, прошёл в комнату, прикинул на стене над сервантом, где висел отрывной календарь. Снял календарь, вбил гвоздик молотком, который так и лежал в серванте с зимы. Повесил. Отступил на шаг. Медаль качнулась на буром шнурке и замерла.
— Вот, — сказал он. — Пусть висит.
Кирилл стоял рядом и смотрел снизу вверх. Соня в коридоре подняла голову, увидела, что все ушли в комнату, и пошла за ними, волоча по полу обои с шестилапой кошкой.
Ужинали поздно. На столе стояла сковорода с жареной картошкой, банка солёных огурцов и хлеб. Лидия резала хлеб толстыми ломтями. За окном уже стемнело, пух больше не было видно, только слышно было, как во дворе кто-то выбивает половик.
Павел ел и поглядывал на стену. Медаль ловила свет от лампочки.
— Я вот что думаю, — сказал он, не отрываясь от тарелки. — В понедельник запишемся.
— Куда? — спросила Лидия.
— В бассейн. Кирилла. — Он наконец поднял глаза. — Я узнавал, при заводе секция набирает. С шести лет берут. Самый возраст.
Лидия положила нож.
— С шести вода холодная для него.
— Там подогрев. — Павел отломил хлеба. — Я в его годы уже доску таскал. И ничего, не помер. Здоровый вырос.
Кирилл перестал жевать. Он не очень понимал, что такое секция, но понял, что разговор про него и что отец говорит про это так, как говорят про что-то решённое. Он посмотрел на медаль, потом на отца.
— А я тоже такую получу?
Павел усмехнулся. Впервые за вечер у него потеплело лицо.
— Будешь стараться, получишь и получше. — Он потрепал сына по стриженой голове. — У тебя плечи мои. Пловецкие. Будешь плавать, как я не доплыл.
Последнее он сказал тише, и сказал, кажется, не Кириллу, а себе. Лидия услышала. Она встала, понесла сковороду к плите, хотя в сковороде ещё оставалась картошка.
— Поешь сперва, потом плечи мерь, — сказала она от плиты. Спина у неё была прямая.
— Да я что. Я ж как лучше.
— Я разве спорю.
Они помолчали. Из приёмника на холодильнике бубнили новости, что-то про талоны и про цены, голос диктора был усталый, и Павел протянул руку и выключил. В тишине стало слышно, как Соня под столом возит карандашом по обоям. Она уже забыла про кошку и рисовала теперь стену с висящей на ней медалью, и медаль у неё выходила больше, чем стена.
— Соня, вылезай, ешь, — сказала Лидия.
— Я не хочу картошку.
— А чего ты хочешь?
— Я хочу дорисовать.
Лидия наклонилась, заглянула под стол. На обоях кривыми синими линиями была изображена комната, четыре палки-человечка и огромный кружок на стене.
— Это что у тебя?
— Это мы. А это папина штука. — Соня ткнула карандашом в кружок. — Я её больше нарисовала, чтобы её видно.
Павел перегнулся, посмотрел. Что-то дрогнуло у него в лице, он не понял что, и на всякий случай нахмурился.
— На обоях зачем. Тетрадь же есть.
— В тетради клеточки. Они мешают.
Он хотел сказать ещё что-то про то, что обои денег стоят, но не нашёл, что именно, и махнул рукой. Лидия молча вытащила дочку из-под стола за руку, посадила на табурет, придвинула тарелку. Соня ковыряла вилкой картошку и косилась на свой рисунок, оставшийся на полу. Обрывок обоев лежал лицом вверх, и четыре человечка смотрели в потолок.
После ужина детей укладывали. Кирилл и Соня спали в одной комнате, он на диване, она на раскладушке у окна. Лидия подоткнула обоим одеяла, погасила свет, оставила открытой дверь в коридор, чтобы шла полоска от кухонной лампы. Так они спали с тех пор, как Соня перестала бояться темноты, а перестала она, когда поняла, что брат рядом.
— Кирилл, — позвала Соня шёпотом, когда мать ушла.
— Чего.
— А тебя правда в воду будут опускать?
— Не опускать. Плавать. Это другое.
— А ты умеешь?
— Научусь, — сказал Кирилл.
Он лежал на спине и смотрел в потолок, где от уличного фонаря дрожало пятно света. Он думал про медаль на стене и про отцовскую руку у себя на голове. Отец редко трепал его по голове. Кирилл хотел, чтобы это повторилось, и уже понимал, смутно, по-детски, что для этого надо плавать.
Он натянул одеяло на голову, зажал нос двумя пальцами и стал считать. Один, два, три. Где-то на двадцати в груди начинало давить. Он держался, сколько мог, до тёмных пятен перед глазами, потом хватал воздух и начинал снова. Соня слышала, как брат сопит под одеялом, и не понимала зачем, но раз он делал, значит, так было нужно.
— Кирилл, ты живой?
— Живой, — глухо отозвался он из-под одеяла. — Я тренируюсь.
Во дворе наконец перестали выбивать половик. Тополиный пух, что налетел за день, лежал на подоконнике с уличной стороны стекла белым неровным валиком, и к утру его прибьёт первой росой, а пока он лежал, и в комнате было тихо, только сопел под одеялом мальчик, считая до тех пор, пока хватало воздуха.
А в коридоре, в темноте, на стене над сервантом висела медаль, которую восемь лет никто не доставал.
Следующая глава: