Глава 4
Первого сентября Павел был дома, и от этого всё утро вышло не как у людей.
Завод встал ещё в августе. Не закрылся, закрыться по-людски он и то не сумел, а просто перестал работать: цех стоял, станки накрыли брезентом, рабочим велели ждать. Павел третью неделю ждал, чинил дома то кран, то расшатанный табурет, и не находил себе места, потому что руки были привычны к другому.
Кириллу к тому сентябрю исполнилось семь, Соне шесть. Их записали в один класс, в первый «Б». По годам Соне было рановато, её взяли с оговоркой, но Лидия настояла: погодки, чего им порознь, вместе и приглядят друг за дружкой, и матери в одно место водить сподручнее. На том и порешили.
Утром Лидия собрала обоих. Кириллу с вечера нагладила белую рубашку, сбрызгивая утюг водой, чтоб лучше гладил. Соне заплела два хвоста с капроновыми бантами, такими большими, что голова казалась меньше банта. Букет гладиолусов купили один на двоих, на два денег не нашлось, и Лидия разделила его пополам, по три цветка, перевязав каждому ниткой.
— А почему мне три и ему три, а букет был один? — спросила Соня, разглядывая свою половину.
— Потому что и вас двое. Поровну. — Лидия оправляла на детях всё разом. — Кирилл, портфель не волочи. Соня, не горбись, бант собьёшь набок.
Павел стоял в дверях, вертел в руках кепку. Идти ему было некуда, и оттого он не знал, куда себя в это утро деть.
— Провожу, — сказал он.
Шли вчетвером. Соседи попадались навстречу, кто на работу, кто тоже с детьми и цветами, здоровались, и Павлу всякий раз будто надо было объяснить, отчего он, мужик, в рабочий день не на заводе, а тут. Он не объяснял, только кивал и поправлял кепку. Соня же всю дорогу смотрела не под ноги, а вверх и по сторонам: на паутину, что плыла в тёплом воздухе бабьего лета, на то, как у соседского пса на солнце розовым просвечивают уши. Она бы остановилась рисовать, но руки были заняты, и она только запоминала. За лето она привыкла запоминать: уже год она по выходным ходила в студию к Зое Петровне, и та научила её сперва смотреть, а после браться за карандаш.
Во дворе школы народу набилось полно. Матери в выходных платьях, банты, гладиолусы в каждой второй руке, музыка из репродуктора над крыльцом. Отцов было мало, отцы в этот час сидели по работам, и Павел стоял среди женщин, в своей кепке, и не знал, куда деть руки. Когда выпускник пронёс по кругу на плече девочку-первоклашку с колокольчиком и тот зазвенел над головами, Соня дёрнула брата за рукав.
— Гляди, как высоко её посадили. Оттуда весь двор видать.
Кирилл на колокольчик не смотрел. Он смотрел на учительницу и старался стоять ровнее всех.
Маргарита Васильевна, их учительница, немолодая, с усталым добрым лицом и указкой под мышкой, прошла вдоль строя, пересчитала своих по головам и повела в класс. Павел с Лидией остались во дворе, среди расходящихся родителей. Лидия махала вслед, пока дети не скрылись за дверью. Павел не махал, он смотрел в землю.
В классе детей рассадили по партам. Кирилла с Соней определили за одну, у окна, во втором ряду: Кирилл слева, Соня справа. Парта была старая, в чернильных пятнах и порезах, и на крышке кто-то давно выцарапал «7Б 1981». Соня тут же эту надпись потрогала пальцем, как трогала рамки в Доме культуры.
С первого же дня повелось так. Кирилл слушал учительницу и старался, высунув кончик языка, выводить палочки и крючки, и всё оглядывался, верно ли делает, как у других. Соня свои крючки выводила быстро и без интереса, а на полях, в уголке, рисовала: то Маргариту Васильевну с указкой, то стриженый затылок соседа спереди, то как в окне качается ветка. Кирилл косился на эти рисунки и, когда учительница поворачивалась к классу, прикрывал локтем сестрин угол, чтоб не заметили.
Читать Кириллу давалось трудно. Когда Маргарита Васильевна вызывала его к доске, он водил пальцем по слогам и краснел, а класс ждал, и кто-то уже принимался хихикать. Соня со своего места шептала ему слог одними губами, и он ловил по губам и читал дальше. За это он был ей благодарен молча, по-братски: в столовой отдавал ей свою котлету, если она просила, и не дрался, когда она лезла к нему в портфель за ластиком.
По субботам, пока Кирилл с отцом или с бабушкой ездил в бассейн, Лидия отводила Соню в студию и оттуда шла на свою смену. Соня оставалась с Зоей Петровной и десятком ребят постарше на два часа, и эти два часа она ждала всю неделю.
В студии пахло гуашью и мокрой тряпкой. Зоя Петровна ставила на табурет посередине то чайник, то стоптанный сапог, то ветку с сухими листьями, и все рисовали одно и то же, а выходило у каждого своё. Соня была младше всех, ей не хватало росту до мольберта, и ей подставляли ящик. Зоя Петровна подходила к ней чаще, чем к прочим, не хвалила и не бранила, а спрашивала: «А тень с какой стороны падает? А почему ручка у чайника темнее носика?» Соня смотрела заново и видела, что и правда темнее.
Как-то под конец занятия Зоя Петровна сказала ей, вытирая руки тряпкой: «Ты, Соня, рисуешь не глазами, а по памяти. Поглядишь, отвернёшься и рисуешь, что запомнила. Это редко встречается, тяжело так рисовать. Глазами-то проще». Соня слов этих не поняла, но запомнила, как запоминала всё подряд.
Дома в ту осень стало тихо и туго. Лидия теперь работала за двоих: с утра в регистратуре поликлиники, вечерами брала на дом шитьё. Деньги в доме были её, и это было хуже всего. Павел получки не носил третий месяц, ходил на завод отмечаться, возвращался ни с чем и садился у окна.
Он не привык быть тем, кого кормят. Прежде он вставал в пять, и от него в доме всё заводилось: его смена, его усталость, его получка по четвергам. Теперь он вставал по привычке в те же пять, а вставать было незачем. Он чинил всё, что чинилось, переколол соседям дрова задаром, лишь бы руки делали дело. К вечеру у него ныло плечо, то самое, и он растирал его ладонью и молчал.
И чем дольше стоял завод, тем чаще вертелось у Павла на языке одно слово: надёжно. Чтоб у детей было надёжное дело на всю жизнь. Чтоб не как у него вышло, когда в один год всё, на чём он стоял, взяло да и встало, и оказалось, что держаться не за что.
Как-то Кирилл попросил деньги у отца на новые плавки, старые жали. Павел постоял, помолчал, потом сказал: «У матери возьми». И отвернулся к окну. Кирилл денег взял у матери, а отцовское «у матери возьми» зачем-то запомнил, как Соня запоминала свои картинки.
Через неделю Маргарита Васильевна задала рисунок на дом. «Мой край», так называлась тема. Нарисовать, кто что любит в родном городе: дом, реку, улицу, что хочешь.
Кирилл над этим рисунком промучился весь вечер. Он умел плыть, умел задержать дыхание дольше всех в группе, умел слушаться, а рисовать не умел. Дом у него выходил кривой, река синей колбасой, и он злился, рвал лист, начинал заново, и снова выходила колбаса. Бабушка Таисия, сидевшая с вязаньем у лампы, поверх очков поглядывала на эти мучения и молчала. Своё мнение она сказала ещё год назад, за тем ужином, а повторять не любила.
— Дай помогу, — сказала Соня.
— Не. Сам должен.
— Ты плыви сам. А это я умею.
Кирилл подумал. В словах сестры была простая и какая-то верная правда: каждый своё. К тому же спать хотелось, а рисунок не шёл.
— Только чтоб как будто я, — сказал он. — Не очень красиво. А то не поверят.
Соня взяла лист. Прикинула, что любит Кирилл. Воду он любит, больше всего на свете воду. И нарисовала не дом и не улицу, а реку: городскую, с понтонным мостом, мужичка с удочкой на берегу и длинный след, что тянется по воде за лодкой. Воду она вела медленно, линиями неровными, где нажмёт, где едва коснётся, и река у неё пошла, задвигалась, сделалась живой, такой, какой увиделась когда-то в банке у Зои Петровны. А внизу, как Кирилл просил, она нарочно подпортила: пришлёпнула солнце с лучами-палочками, чтоб «как будто он».
Таисия отложила вязанье и смотрела, как водит карандашом внучка. Спицы у неё в руках остановились. Потом она снова за них взялась и до конца вечера не проронила ни слова.
Наутро Кирилл сдал рисунок. А на следующем уроке Маргарита Васильевна подняла его лист перед всем классом.
— Вот, дети, смотрите. Тихонов Кирилл. Вот как надо. Тут и река живая, и человек на берегу, и видно, что не для галочки делано, а с душой.
Класс смотрел на Кирилла, кто с завистью, кто с уважением. Кирилл вжал голову в плечи и уставился в парту.
— Это... — начал он.
Он хотел сказать, что это не он. Слово уже было во рту. Но Маргарита Васильевна как раз пришпиливала лист на стенд у доски, на самое видное место, рядом с алфавитом, и приговаривала: «Будет у нас висеть, для примера, весь год». Класс захлопал. И Кирилл это «не я» проглотил. Сказать стало поздно и стыдно.
После уроков, по дороге домой, он шёл и молчал, и Соня молчала рядом.
— Ты чего не сказал? — спросила Соня, не поднимая глаз от трещин в асфальте.
— Хотел. Не успел.
— А теперь там мой край висит. С твоим именем.
— Хочешь, завтра скажу учительнице?
Соня перешагнула трещину, подумала.
— Не надо. — Она пожала плечами. — Пусть висит, мне не жалко. Я ещё нарисую.
А через несколько дней, когда Лидия зашла в школу спросить про продлёнку, Маргарита Васильевна задержала её в коридоре.
— У вашего Кирилла, мамочка, рука. Редкая. Вы бы его в художественную определили, что ли. Грех такое зарывать.
Лидия слушала и кивала. Сказать, что рука не Кириллова, что рука эта дома, на полу, с огрызком карандаша, было долго и стыдно: пришлось бы объяснять и про рисунок, и про чужое имя под ним. И Лидия не сказала.
— Спасибо. Подумаем, — ответила она и пошла домой.
Дома Кирилл не утерпел, рассказал про рисунок: что повесили на стенд, для примера, на весь год, что Маргарита Васильевна хвалила перед всеми.
Павел сидел у окна, всё в той же кепке, которую теперь будто и не снимал. Услышав про похвалу, он поднял голову.
— Рисунок, говоришь. — Он помолчал. — Ну, рисунок так рисунок. Лишь бы хвалили, лишь бы не из последних. — И, подумав, добавил: — Ишь ты. И рисует ещё. А я думал, ты только по воде плавать умеешь.
И в кои-то веки потрепал сына по голове, как трепал после бассейна. Кирилл этому привычно обрадовался. А ночью, уже в постели, всё ворочался: похвалили его, а рука-то была не его, и отцовская ладонь на голове выходила будто занятая у сестры, не насовсем его. Назвать это он ещё не умел, но уснуть оно мешало.
— Соня, — позвал он шёпотом в темноту. — Ты спишь?
— Сплю.
— А тебе правда не жалко? Что край мой, а имя моё под ним.
— Не жалко.
Кирилл подумал над этим и успокоился. А сестра уже сонно сопела у окна. И он позавидовал тому, как ей всё просто, а ему всё трудно, и с этой завистью уснул.
Соня в тот вечер сидела на полу и рисовала, как всегда. Отцу, что рисунок её, она не сказала. И Кирилл не сказал. Лидия, нарезавшая к ужину хлеб, на сына глянула, потом на дочь, и тоже промолчала: живую воду она видела не раз, такие листы Соня носила из студии, и эта рука была не Кириллова.
Завод стоял, и поздно вечером, уже ложась, Павел сказал в потолок, ни к кому:
— Рисунки рисунками. А надо чтоб ремесло было в руках. Надёжное. Кирилл вон плавает, после в армию, делом займется. А художеством, Лида, сыт не будешь, я говорил и говорю.
— А Соня? — спросила Лидия из темноты.
Павел помолчал.
— А Соне тем более. Девке надёжное вдвойне нужно. Замуж выйдет, дети пойдут, всякое в жизни. Чтоб профессия была, которая прокормит. Зубы там лечить, что ли. Зубы у людей болят при любой власти, и при этой будут.
Лидия не ответила сразу. Она лежала и думала, что про зубы, может, и верно, и надёжно, и что сама она когда-то рвалась в доктора, а вот не сложилось, и что у дочери, выходит, сложится за неё то, чего у самой не вышло. Мысль была удобная, и Лидия за неё подержалась. А рядом, не уступая той, лежала другая: про живую реку на школьном стенде и про то, чьей рукой она нарисована. Обе помещались в ней разом и друг другу не мешали.
Дети уже спали. Кирилл на диване, Соня на раскладушке у окна, как спали всегда, с тех пор как Соня перестала бояться темноты. Лидия пошла погасить свет.
Над сервантом висела бурая медаль, которую Павел нашёл весной и повесил на гвоздь. А в школе, в первом «Б», на стенде у доски висел теперь рисунок с живой рекой, и внизу, под рекой, стояло чужое имя.
Лидия погасила свет. В темноте ей вспомнилось, как она сама когда-то стояла во дворе мединститута и вела пальцем по спискам сверху вниз, и не находила своей фамилии, и всё стояла, будто список ещё мог перемениться. Она постояла так немного и пошла спать.