Когда сани с бывшим генералиссимусом подъезжали к Берёзову, конвойный офицер удивился: арестант сам колол дрова на остановках и не жаловался. Так заканчивал свои дни Александр Данилович Меншиков, человек, у которого ещё год назад было больше денег, чем у казны.
Берёзов стоял на краю обжитой земли. Дальше Обь, болота, остяцкие чумы. Зимой темнота, летом мошка стеной. Сюда привозили тех, кого хотели забыть.
Его привезли осенью 1728 года вместе с дочерьми и сыном. Жены уже не было: Дарья Михайловна умерла по дороге, под Казанью, ослепнув от слёз. Меншиков сам выкопал ей могилу. Говорят, не плакал.
А ведь начиналось всё иначе.
Кто он был на вершине, объяснять долго не надо. Светлейший князь Римской и Российской империй, герцог Ижорский, генералиссимус, кавалер всех мыслимых орденов, владелец почти ста тысяч душ. Петербург во многом построен его руками: он отвечал за стройку с первого колышка. Полтава выиграна в том числе им: левый фланг русской армии держал именно Меншиков, и держал блестяще. Пётр называл его Алексашкой, бил тростью за воровство, прощал и снова возвышал. Других таких рядом с царём не было.
Откуда взялся этот человек, точно не известно до сих пор. Сам он говорил, что отец служил при дворе. Враги шипели, что мальчишкой он торговал пирожками на московских улицах. Истина, скорее всего, посередине: семья небогатая, без родословной, но при дворе Лефорта пристроиться сумела. Там его и заметил молодой царь.
С тех пор они почти не расставались. Азовские походы, Великое посольство, Нарва, Полтава, Прут, Гангут. Меншиков был рядом везде. Не самый образованный (читал с трудом, подпись ставил коряво), но цепкий, дерзкий, с мгновенной реакцией. Пётр прощал ему то, чего не прощал никому. Однажды, разобрав очередное дело о казнокрадстве, царь будто бы сказал: где Меншиков согрешил, там и поправит. И махнул рукой.
Деньги к нему текли отовсюду. Подряды, откупа, подарки иностранных дворов, прямые взятки, доходы с пожалованных земель. К концу царствования Петра состояние светлейшего оценивали в суммы, сопоставимые с годовым бюджетом империи. Дворцы в столице, имения по всей стране, золотая посуда, библиотека, которую он почти не открывал.
Пётр умер в январе 1725 года, не назвав наследника. И тут Меншиков сыграл главную партию своей жизни. Гвардия, которую он годами привечал, в нужный час встала под окнами дворца. На престол возвели вдову, Екатерину Алексеевну. Формально императрица, фактически правил он. Два года светлейший был хозяином России.
Этого ему показалось мало. В 1727 году, когда Екатерина умирала, Меншиков добился её подписи под завещанием в пользу одиннадцатилетнего внука Петра Великого. Тот самый Пётр Алексеевич, сын казнённого царевича Алексея. Мальчик, на которого многие смотрели косо: вспоминали отца. А светлейший на него поставил всё. И не просто поставил, а обручил с ним свою старшую дочь Марию.
Шестнадцатилетняя Мария Меншикова стала невестой императора. Её называли государыней-невестой, к ней посылали поклоны иностранные послы. По всем расчётам, через год-полтора она должна была стать царицей, а её отец – тестем самодержца.
Расчёт оказался хрупким, как лёд в апреле.
Меншиков ошибся в главном – в самом мальчике и в людях вокруг него. Юный Пётр Второй тяготился опекуном. Высокий, рано вытянувшийся подросток, он любил охоту, лошадей, шумные пирушки и плохо переносил наставления. А Меншиков, привыкший командовать всеми, командовал и им. Поселил в своём дворце на Васильевском острове. Распоряжался расходами. Поучал.
Рядом с императором оказались Долгорукие. Молодой Иван Долгорукий, ровесник и компаньон по охотам, стал ближе светлейшего за несколько месяцев. Старый князь Алексей Григорьевич шептал внуку Петра, что пора освободиться от опеки. Вице-канцлер Остерман, мастер интриги, держался в тени и ждал.
Толчок нашёлся пустяковый. Цех каменщиков поднёс императору девять тысяч червонцев. Пётр велел отдать их сестре, Наталье. Меншиков узнал, перехватил курьера и забрал деньги себе. Узнав, мальчик вспыхнул. Одиннадцатилетний император кричал во дворце так, что слышали слуги. А потом замолчал – и это было хуже крика.
Летом 1727 года светлейший слёг с тяжёлой лихорадкой. Несколько недель он лежал в Ораниенбауме, не мог работать, не мог видеть императора каждый день. И за эти недели Долгорукие убедили мальчика в том, что опекун опасен.
8 сентября 1727 года к Меншикову пришёл гвардейский офицер с указом. Лишение всех чинов, орденов, должностей. Домашний арест.
Через несколько дней семью отправили в подмосковное имение Раненбург. Сначала казалось, что обойдётся ссылкой в деревню: так уже бывало при Петре. Но враги довели дело до конца. Назначили следствие, нашли счета за границей, припомнили старые подряды и неоплаченные подати. Приговор второй раз: Сибирь, Берёзов, конфискация всего.
Опись имущества заняла десятки страниц. Бриллианты сыпали в мешки. Слуг распускали. С Меншикова сняли орденские ленты прямо во дворе, при детях. Мария, ещё недавно государыня-невеста, стояла бледная, кусала губы и молчала.
В Сибирь он поехал не нищим бродягой – ему оставили несколько слуг, кое-какое платье, немного денег. Но всё, что составляло прежнюю жизнь, исчезло так быстро, что он не успел осознать.
Дальше начинается самое странное в этой истории. Самое тихое.
В Берёзове бывший генералиссимус превратился в плотника. Местная летопись и записи воеводы говорят, что светлейший своими руками строил церковь – небольшой деревянный храм рядом с избой, где жила семья. Колол брёвна, тесал, ставил венцы. Работал наравне с ссыльными и местными мужиками.
Соседи смотрели с недоумением. Этот сухой, жилистый человек, по слухам, был когда-то богаче всех на свете. Теперь он молился по утрам, кормил кашей дочерей, разговаривал с остяками о промысле и не вспоминал прошлого вслух.
Очевидцы рассказывали, будто однажды на вопрос о столице он ответил коротко.
– Там я был князь, а здесь человек.
За эту фразу, впрочем, никто поручиться не может: пересказали много позже. Но к Меншикову берёзовского периода она пристала намертво, потому что совпала с его поведением.
Он пережил в Берёзове одну зиму, вторую. Болела старшая дочь Мария – та самая невеста императора. Сначала тосковала молча, потом начала угасать. Зимой 1729 года её не стало. Ей было восемнадцать. Отец сам отпевал её в недостроенной церкви.
Сам он прожил после этого меньше года.
Александр Данилович умер 12 ноября 1729 года, по старому стилю. От апоплексического удара, как тогда говорили. Похоронили его у той самой церкви, которую он рубил своими руками. Могилу позже размыло Обью, точное место утрачено.
Через три месяца после его смерти умер и Пётр Второй, в Москве, от оспы, в день, на который была назначена его собственная свадьба с другой Долгорукой. Долгоруких самих сослали в тот же Берёзов спустя полтора года. История с насмешливой точностью усадила палачей на место жертвы.
Что осталось от человека, у которого было всё?
Сын, Александр Александрович, был возвращён из ссылки императрицей Анной Иоанновной, дослужился до генерал-аншефа. Младшая дочь, Александра, тоже вернулась, вышла замуж за Густава Бирона. Род Меншиковых продолжился и дал в XIX веке ещё одного известного носителя фамилии – князя Александра Сергеевича, того самого, при котором проиграли Крымскую войну. Но это уже совсем другая история.
Дворец на Васильевском острове стоит до сих пор: первое каменное здание Петербурга. Его построил он, в нём принимал гостей и в нём же был арестован. Сейчас там музей.
А берёзовская церковь, говорят, простояла до пожара в начале XIX века. От неё остались только записи в местных книгах и память: что её ставил человек, который когда-то ставил столицу.
В судьбе Меншикова поражает не падение само по себе. Падали при дворе многие. Поражает скорость, с какой полгода обнулили тридцать лет восхождения, и то, как тихо он принял конец. Ни прошений, ни побегов, ни писем с раскаянием. Молился, рубил церковь, хоронил своих и ждал.
Может быть, в этой берёзовской избе он понял про себя что-то, чего не успел понять во дворце. А может, просто устал. Судить уже не нам.
Если знаете семейные предания или старые публикации о его последних месяцах, поделитесь: вокруг этого имени до сих пор больше слухов, чем точных страниц.