В июне 1718 года в Петропавловской крепости умер царевич, которого только что приговорил к смерти суд из высших сановников империи. Подпись под приговором поставил его отец.
Этого приговора в России долго не могли понять. Государь, перевернувший страну, выиграл войну со Швецией, прорубил окно в Балтику, заложил новую столицу, обрился сам и обрил бояр. И не справился только с одним человеком. С собственным сыном.
Их история не похожа на простую притчу о тиране и жертве. Это история двух людей, которые росли по разные стороны одной семьи и одной страны. И каждый из них был по-своему прав.
Алексей родился в феврале 1690 года. Матерью была Евдокия Лопухина, первая жена Петра, выданная за него, когда жениху едва минуло шестнадцать, по выбору царицы Натальи Кирилловны. Брак был тихий, домостроевский, без любви. Петру было не до жены: впереди были потешные полки, Азов, Великое посольство.
Когда мальчику исполнилось восемь, отец вернулся из Европы и отправил Евдокию в Суздальский Покровский монастырь. Под имя Елена. Без согласия, без церковного развода в полной форме, по личной воле государя. Сына у матери забрали.
Так с самого начала между отцом и сыном пролёг ров. По одну сторону рва осталась мать в чёрном клобуке, тётка Наталья Алексеевна, духовники, старая Москва с её колокольным звоном. По другую сторону встал отец, который пах табаком, корабельной смолой и порохом и появлялся в детской редко, как гроза.
Воспитанием царевича занимались сначала Никифор Вяземский, потом немец Мартин Нейгебауэр, потом барон Гюйссен. Учителя менялись, наставлений было много, толку выходило мало. Мальчик был неглупый, читал охотно, знал латынь и немецкий, разбирался в богословии. Но всё, что любил отец, наводило на него тоску.
Пётр требовал чертежей и пушек. Сын тянулся к книгам отцов церкви.
В письмах Алексея уже взрослого, отправленных духовнику Якову Игнатьеву, проступает человек, которому в России отца тесно. Игнатьева он называл вторым отцом и плакал ему в плечо чаще, чем посылал отчёты Петру.
Однажды царевич признался духовнику, что желает отцу смерти. Тот вздохнул:
– Бог простит, чадо. Мы и сами все того желаем.
Эта фраза, всплывшая потом на допросе, дорого обойдётся обоим. Но в ней нет заговора. В ней усталость огромного круга людей, которым Пётр был не по плечу: бояр, духовенства, женщин старого дворца, провинциального дворянства. Алексей был для них надеждой, что после грозы вернётся прежняя тишина.
Сам Пётр это чувствовал кожей. И именно поэтому давил на сына всё сильнее.
В 1709 году, после Полтавы, отец отправил его за границу. Сначала в Дрезден, учиться. Потом в Брауншвейг, жениться. Невесту выбрали по династическому расчёту: принцесса Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская, свояченица будущего императора Карла VI.
Свадьбу сыграли в октябре 1711 года в Торгау. Пётр приехал лично. Шарлотта плакала: её выдавали за чужого человека в чужую страну, и она боялась русского двора больше, чем темноты. Алексей жалел её, но не любил.
Они прожили вместе четыре года. Родилась дочь Наталья. В октябре 1715 года Шарлотта родила сына, будущего императора Петра II. И через десять дней умерла.
В тот же месяц Екатерина, вторая жена Петра, родила государю собственного сына, тоже Петра Петровича. У трона появился новый наследник. Кровный, маленький, законный по всем новым правилам.
И вот тут, над двумя колыбелями, отец и царевич столкнулись окончательно.
В день похорон Шарлотты Пётр вручил сыну письмо. Оно сохранилось, оно опубликовано, его читали в школах и читают до сих пор.
Государь писал: за державу болит сердце, наследник растёт ленив и непригоден, на войне быть не хочет, дела не любит, советам не внемлет. И ставил вопрос ребром: либо исправиться, либо отказаться от наследства, как от ненужного звания.
Алексей ответил коротко. Он соглашался отречься. Просил отпустить его в монастырь или в деревню. Писал, что памятью слаб, силами немощен, к правлению неспособен.
Пётр прочёл и не поверил. Слишком гладко. Слишком быстро. Слишком похоже на ловушку: монастырь не могила, клобук, как известно, к голове не пришит. Один постриженный монарх в России уже был, и звали его царевна Софья.
Государь дал сыну подумать. Сам уехал за границу. И из Копенгагена прислал ультиматум: либо немедленно к нему, в армию, либо сразу в монастырь. Третьего не дано.
Алексей выбрал третье.
В сентябре 1716 года он выехал из Петербурга будто бы к отцу. С ним были любовница Евфросинья, крепостная девка из дома Вяземских, и несколько слуг. По дороге царевич свернул.
Он бежал в Вену, под защиту императора, своего свояка по покойной жене. Карл VI принял его тайно. Прятал сначала в замке Эренберг в Тироле, потом в крепости Сант-Эльмо в Неаполе.
Для Петра это был удар по самому больному. Сын империи побежал к чужому государю. Не к польскому королю, не к шведу, а к Габсбургу, с которым у России были свои сложные счёты. Это был не побег. Это пахло уже политикой.
В погоню отправили двух человек: дипломата Петра Толстого и гвардейского капитана Александра Румянцева. Им было поручено: найти, уговорить, вернуть. Любой ценой.
Толстой нашёл царевича в Неаполе летом 1717 года. Что он ему говорил, мы знаем по донесениям самого Толстого, человека хитрого и пристрастного. Главное он, видимо, сказал так: отец прощает, отец зовёт домой, отец позволит жениться на Евфросинье и уйти в деревню. Если же не вернётся, достанут силой, и тогда уже ничего не обещано.
Толстой передал письменное обещание Петра: вины не вспоминать, отеческое прощение. Алексей поверил. Или сделал вид, что поверил, потому что выбора уже не было.
В январе 1718 года царевич вернулся в Москву.
Прощение оказалось спектаклем. В Успенском соборе Кремля Алексей при всём народе отрёкся от престола в пользу маленького брата. Поцеловал евангелие. Поклонился отцу. Отец обнял сына.
И тут же начался сыск.
С царевича взяли подписку: назвать всех, кто советовал бежать, кто знал, кто сочувствовал. Алексей называл. Сначала неохотно, потом всё больше. Александр Кикин, его друг и подсказчик побега, попал в застенок. Якова Игнатьева, духовника, взяли тоже. Евдокию-Елену извлекли из Суздаля и допрашивали о связях с сыном.
Кикина колесовали. Игнатьева казнили. Епископ Досифей, говоривший Евдокии о видениях царской смерти, был расстрижен и казнён. Майор Степан Глебов, любовник опальной царицы, посажен на кол. На морозе. Перед самой бывшей женой государя.
Машина пошла на полный ход. Алексей оказался в её центре уже не как сын, а как обвиняемый.
Из Москвы дело перенесли в Петербург. К допросам подключился сам Пётр. Сохранились его собственноручные вопросные пункты, короткие, жёсткие, без отчества и без ласкового слова.
В мае царевича начали пытать. Это не легенда и не наговор позднейших врагов памяти Петра: пыточные ведомости опубликованы, цифры ударов кнутом известны. Двадцать пять ударов 19 июня. Пятнадцать ударов 24 июня. Допросы вёл в том числе отец.
Что хотели от него вырвать? Признание в том, что побег был не страхом, а намерением: дождаться смерти отца, сесть на престол, вернуть старые порядки, отменить Петербург, отозвать войска. Чтобы оправдать смертный приговор юридически, нужен был умысел против государя. Юридически, но не отцовски.
24 июня 1718 года Верховный суд из ста двадцати семи человек единогласно вынес смертный приговор. Среди подписей: Меншиков, Апраксин, Головкин, Толстой. Все, кто составлял новый двор.
26 июня в седьмом часу пополудни в Трубецком бастионе Петропавловской крепости царевич скончался. Ему было двадцать восемь лет.
Официально от удара, от потрясения, услышав приговор. По донесению голландского резидента де Би и резидента Плейера, после очередной пытки в присутствии отца. Точной правды мы не узнаем уже никогда: бумаги из камеры писаны теми, кто там пытал.
На следующий день в Петербурге праздновали годовщину Полтавы. Государь был на празднике.
Можно ли было иначе? Это вопрос, на который не дают ответа ни летописи, ни приговоры.
Пётр действительно строил новую Россию. Он не мог отдать её в руки человеку, который, как ему казалось, всё сломает обратно. Он видел в Алексее не сына, а угрозу делу, ради которого надорвал страну и себя.
Алексей не был ни предателем, ни заговорщиком в обычном смысле. Он был слабым человеком, попавшим в эпоху, для которой не годился. Ему хотелось тихой Москвы, церковной службы, книг и женщины, которую он любил. На троне империи такому человеку места не было.
Между ними не сошлось ничего: ни вера, ни вкус, ни идея державы, ни понимание долга. Сошлось только одно: оба несли в себе ту же породу, ту же упёртость, ту же неспособность услышать другого. Пётр не услышал сына. Сын не услышал отца. И когда отец стал государем над сыном, отцовство кончилось.
Не прошло и года, как умер маленький Пётр Петрович, ради которого, по сути, отодвигали Алексея. Мальчику было всего три с половиной года. Корона снова оказалась без законного наследника по мужской линии. В 1722 году Пётр издал Указ о престолонаследии, отменивший старый порядок и позволивший государю самому назначать преемника. Преемника он не назначил. На троне оказалась его вдова, потом внук, сын казнённого Алексея, тот самый Пётр II, который умер, не дожив до пятнадцати лет, и династия Романовых по мужской линии оборвалась.
История рассчиталась тихо, без громких слов. Просто закрыла ветку.
Если стоять у могилы царевича в Петропавловском соборе, она будет совсем рядом с могилой его отца. Их положили под одной крышей, в одном ряду. Отец слева, сын справа. Вечный двойной портрет, который не сложился при жизни.
А что бы вы сделали на месте Петра, если бы между сыном и делом всей жизни вам пришлось выбирать только одно? И верите ли вы, что выбор тут вообще возможен?