Продолжение воспоминаний генерала Дмитрия Григорьевича Колокольцова
Боже мой, какие в мире бывают с людьми обстоятельства, вынудившие осмелиться, простому смертному, утруждать государя (здесь Александр II), обратиться прямо к нему, изложив все свои дела и обстоятельства?! В этой душевной тревоге, я, не давая себе никакого отчета, взял лист бумаги и написал:
"Ваше императорское величество всемилостивейший государь, повергая себя и семейство мое к стопам вашего величества, я умоляю вас, государь осчастливить меня вашим взиманием.
В 1846 году, когда ваше величество были великим князем и наследником цесаревичем и в тот год начальствовали всею гвардейской пехотой, я имел счастье представляться вашему, тогда императорскому высочеству, по случаю моего перевода из гвардии в армию. В тот знаменательный для меня день ваше величество изволили меня осчастливить "дозволением и дали мне право писать прямо к вам", в случае могущего быть со мною несчастия".
Вот какое было начало моего письма к государю Александру Николаевичу. Потом, в этом письме, я подробно изложил бедствие, которое меня постигло, а так как я был законтрактован с казной на поставку сукон в войска и фабрика моя сгорела и я понес страшные убытки, то, будучи обязан выставить заподряженное количество сукна на войска, я собрал последние крохи и начал уже постройку новой суконной фабрики, пользуясь выданной мне 8-месячной отсрочкой.
Но пустить фабрику в ход, без необходимых машин и материла, я без денежной помощи не в состоянии, почему умоляю государя сделать мне благодеяние, разрешить министру финансов "ссудить под мою фабрику из министерства финансов 40 тысяч рублей с тем, чтобы из каждой моей поставки сукна в комиссии, из следуемых мне за сукно из казны денег, комиссия удерживала бы назначенную часть в уплату выданной мне ссуды", присовокупив, что одна "только эта монаршая милость может спасти меня".
Написав такое письмо к царю, в волнении невыразимом, я его показал жене. Она бедная была страшно расстроена постигшем нас бедствием. После того я своеручно переписал это письмо и мы, перекрестившись, отправили его в Петербург "на имя государя"; этим мы себя, отчасти, как бы успокоили.
Впоследствии я узнал, что мое письмо к государю, прежде всего, должно было идти в комиссию прошений, где оно распечатывалось, из него делался экстракт, который министром докладывался государю, и решение сообщалось просителю.
Наконец, после долгого промедления, я получаю вдруг казённый пакет с печатью министерства финансов. Не сразу решился я вскрыть этот конверт; наконец, я сорвал министерскую печать и прочитал: "Сего числа я имел счастье входить с докладом государю императору о просимой вами ссуде под суконную вашу фабрику 40 тысяч рублей, но высочайшего соизволения по письму вашему не последовало".
И ничего более, никаких объяснений. Я едва не выронил из рук бумаги. Видя "конец всему", я обомлел до того, что на меня нашел столбняк; одно только дружеское участие жены моей привело меня в разум. Ее увещания образумили и привели мои чувства в некоторое успокоение.
Мы с женой тут только и вспомнили, что у нее была родная тетка, Варвара Егоровна Панина, а муж этой тетки, Абрам Сергеевич Норов, в то время занимал очень высокий пост; они оба проживали в Петербурге и оба нас очень любили; следовательно, не было ли более смысла, прежде чем писать мне государю, или, по крайней мере, в одно и то же время, обратиться к дяде Абраму Сергеевичу Норову, который своими связями с высокопоставленными лицами и министрами мог бы мне быть очень полезным.
Но что делать, "русский человек, как говорит пословица, задним умом крепок"! Между тем, оставаться долее в том положении, в каком я очутился, мне было невозможно; поэтому, невзирая на "отказ министра финансов", мне сообщенный, я решился вторично умолять государя письмом "умилосердиться над моим безвыходным положением".
В эту минуту я находился в таком отчаянье, что я твердо решил, что ежели по этому второму письму к государю я получу от министра финансов такое же сообщение, то я пойду в Петербург сам, паду к стопам государя и лично буду его умолять о помощи.
Итак, условившись с женою обо всем, мы положили предварительно "написать оба к дяде и к тетке, т. е. к Норовым, изложить им наше совершенно отчаянное положение, которое, меня вынуждает вторично писать государю и умолять его о помощи, и просить дядю "посодействовать, похлопотать, походатайствовать" перед министром финансов при докладе государю моего вторичного прошения.
Жена написала к тетушке очень сердечное письмо, а я в то же время написал почтительное письмо к дяде и умолял его не отказать в своем содействии пред министром финансов.
На письмо жены моей, тетушка Варвара Егоровна, вскоре ей ответила очень нежным и чувствительным письмом, говоря, что "она до крайности соболезнует о случившемся с нами несчастье и в совершенном отчаянье о том, что они не в состоянии оказать материальную нам помощь, но что она употребит все свое влияние на мужа с тем, чтобы он своим положением содействовал нам".
На мое же письмо, дядя отвечал несколькими днями позже и писал сдержанно и сухо; прежде всего он выразил, конечно, свое сожаление; затем писал, что "он не может не упрекнуть меня в том, как я решаюсь утруждать особу государя и в такое время; что я во всем сам виноват, ибо ежели я решился вести какие-либо дела с казною, тем более подряды, то мне вдвое должно было быть осмотрительным и не доверять ни управляющим, ни приказчикам".
Затем, видно было, что писав ко мне, он все более и более возбуждался, ибо присовокупил: "Возможно ли было в письме к государю просить ссуду в 40 тысяч рублей серебром! Мыслима ли такая вещь, какие такие были твои заслуги государству? Когда Кутузову за Бородинскую битву было дано лишь 100 тысяч рублей ассигнациями, а ты просишь ссуды на фабрику в 40 тысяч рублей серебром?!".
Наконец, что "он не прочь походатайствовать пред министром финансов, но что это ходатайство вдвойне стесняет его, во-первых, потому что ему хорошо известно, что в настоящее время министерство не может выдавать каждому фабриканту подобные ссуды, а, во-вторых, еще и потому, что я с ним, Норовым, нахожусь в родственных связях". Под конец своего письма дядя, однако, смягчился и прибавил, что "он посмотрит, в какой мере, может он мне быть полезным".
Надобно сказать, что дядя Абрам Сергеевич был старый воин, тяжело раненый под Бородиным, старого закала, но, в сущности, он был человек весьма добрый.
По прошествию 2 с лишком недель с получения мною от дяди письма, я получаю опять казенный пакет из министерства финансов и опять с министерской печатью. Это было второе извещение меня министром финансов о том, что "по письму моему государю высочайшего соизволения не последовало".
Но это извещение я принял равнодушнее, потому что я твердо уже решился идти прямо к государю и умолять его лично. Сознаюсь откровенно, эта решимость происходила от того, во-первых, что я знал государя с юношеских лет, с 1831 года, когда я сам только что поступил в военную службу, в Школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, а во-вторых, еще более и потому, что не только я один, но мы все тогда неоднократно испытывали на себе невыразимые милости великого князя наследника цесаревича, когда его высочество был начальником всей гвардейской пехоты, а мы, уже офицерами гвардии, и некоторые из нас командирами рот в своих полках; все это меня обнадеживало.
Я отправился в Петербург с сильно настроенным воображением и в полной надежде видеть государя и лично его просить спасти меня с семейством от предстоящей нам гибели. "Но как я увижу в Петербурге государя?". Вот что мне вдруг пришло в голову. Как я могу быть допущен к нему? Ежели бы я с такой просьбой обратился к "кому-нибудь", то, прежде всего меня всякий сочтет рехнувшимся. Все эти мысли не приходили мне в голову в деревне; когда я теперь об этом вспомню, я сам ужасаюсь, стало быть я ехал в Петербург так, наобум.
До отъезда из деревни я решил с женой "остановиться в Петербурге непременно у дяди и у тетки Норовых", невзирая на то, что я их не предупредил о моем приезде в Петербург.
Я приехал в Петербург и с вокзала направился прямо к Норовым. Дядю моего, Абрама Сергеевича, я не застал дома; он был в этот день в государственном совете и, признаться, я этому был очень рад. Но тетушка находилась дома и от неожиданности и от радости видеть меня она всполошилась. Надо сказать, она вправду нас очень любила, и в особенности жену мою.
Мне тотчас, по приказанию тетушки, отвели у них в нижнем этаже не то что комнату, но апартаменты, - несколько комнат, и дали прислугу. После многих расспросов и разговоров о наших делах я объявил тетушке прямо, что мое настоящее положение до того безвыходно, что я твердо решился пасть пред государем и лично его умолять о спасении меня и всего моего семейства, ибо мне и семье моей предстоит положительная гибель, а там будь что будет.
Тетушка пришла в ужас, но как женщина умная тотчас поняла, что положиться более мне теперь не на кого и залилась слезами! Когда мы оба поуспокоились, она начала говорить про своего мужа, что "он искреннее принимает в нас участие и очень, очень сожалеет, что они сами не в состоянии нам материально помочь, а что касается до его содействия, как человека, имеющего большое значение в служебной сфере, он во всех случаях готов помочь мне", но на этот раз, так как я лично, не предупреждая никого, обратился с письмом прямо к государю, то ему, Абраму Сергеевичу, крайне стеснительно ходатайствовать по моему делу по двум причинам:
во-первых, небезызвестно, что он со мной в родстве, а во-вторых, будучи с министром финансов, по служебному положению, равным и зная хорошо нынешнее положение дел, ему ведомо, что министерство финансов, имея свои соображения и свои сметы, не может в настоящее время располагать суммами для выдачи ссуд заводчикам, причем прибавила:
- Ты сам услышишь, что дядя тебе скажет по возвращении из государственного совета; он, кажется, говорил об этом с министром, только, Бога ради, не намекай ему о том, что ты намереваешься "лично просить государя", - поспешно добавила тетушка.
Вскоре дядя возвратился из государственного совета и мы сели обедать. Дядя был человек очень добрый, чувствительный и благородный воин старых времен, и когда достиг высокого поста министра, он сделался, как мне показалось, важен, тщеславен, боялся уронить себя и компрометировать, находясь на таком посту, оказывая протекцию своим родным.
Дядя сообщил мне, что он имел случай переговорить о пожаре моей фабрики с министром финансов и говорил ему, что, будучи "в заподряде с казной по поставке на войско сукна", я, через такое несчастье, могу разориться вконец. Министр финансов Брок (Петр Федорович) возразил на это с неудовольствием:
- Напрасно ваш племянник берет на себя смелость утруждать государя своими письмами. Вы сами знаете, какое теперь время. Государству не до того, чтобы помогать каждому фабриканту денежными ссудами, тем более, что большая часть из них оказываются неисправными и даже несостоятельными, а при том, просить такой денежной ссуды под свою фабрику, какую просит ваш племянник в письме к государю, дело немыслимое. Не то время теперь, и подобными просьбами непозволительно утруждать государя (здесь письмо было написано незадолго после Крымской войны (ред.)).
Услышав такие речи, да еще произнесенные министром финансов, тем человеком, от которого все зависело в моем деле, я убедился, что "оно положительно должно пропасть". Это был для меня смертный приговор.
Я страшно взволновался и начал напоминать дяде, что государь император Александр Николаевич, когда был еще наследником престола, лично сам дал мне право, в случае какого-либо со мной несчастия, писать прямо к нему. Разгорячившись, я не воздержался и проговорился, что теперь мне не остается ничего другого, как только лично пасть к стопам его величества и умолять его спасти меня.
Дядя, услышав от меня такую, непонятную для него, с моей стороны выходку, побагровел и воскликнул: - Я знаю твою голову, ты на все готов! Только, пожалуйста, чтобы этого не было из моего дома!
Потом, опамятовавшись от слов мне сказанных и смягчившись, он продолжал:
- Опомнись, голубчик, подумай о том, что ты говоришь! Тебя не допустят до государя, тебя с курьером, как беспокойного человека, отправят на место твоего жительства. Какие, в самом деле, ты оказал государству услуги, чтобы лично сметь утруждать государя! Выкинь все это из головы и подумай о чем-нибудь дельном.
На этом мы кончили обед, встали из-за стола и дядя пошел отдыхать. Боже, когда я теперь, 77- летним стариком, все это вспоминаю, у меня сжимается сердце: так много перенес я тогда треволнений.
По уходе дяди я оставался еще некоторое время вдвоем с тетушкой; расстроенный и растерзанный всем слышанным, я сказал тетушке, что "дорога меня очень утомила, что я устал и пойду отдохнуть".
Придя вниз, я упал на кровать и предался размышлениям о моих делах; мозги мои до того работали, что удивительно, как голова моя не рассыпалась и я не сошел тогда с ума, но утомление, как физическое, так и нравственное, взяло свое; я постепенно начал приходить в какое-то забвение, начал забываться и мертвым сном проспал до утра. Сверху присылали за мной раза два, но видя, что я погружен в глубокий сон, оставили меня в покое.
Проснувшись утром довольно рано, я почувствовал себя физически оправившимся, сон меня очень подкрепил. Я начал придумывать средства и, перебирая их одно за другим, стоял все на одном и том же, как бы видеть государя и умолять его прийти мне на помощь.
Велик Господь! Во время размышлений о том, как увидеть государя, чтобы иметь возможность лично его просить о себе, мне вдруг явилась благая мысль: я вспомнил совершенно неожиданно, что тотчас по окончанию Севастопольской кампании (1855) в нашу губернию была поставлена одна армейская пехотная дивизия, из действовавших тогда под Севастополем, и одна рота из полка этой дивизии, под начальством капитана Зубова, была поставлена ко мне в деревню "постоем".
Капитан Зубов был очень нами обласкан; он всегда обедал у нас, очень нас полюбил и привязался к моей семье, ласкал детей, даже просиживал по получасу в их классах. Жена и я его очень уважали, и не только мы одни, но и все помещики, с которыми он познакомился в нашем губернском городе, и с теми, которые нас нередко навещали в деревне.
Он был очень интересный господин. Дворянин хорошей русской фамилии, человек очень умный и заслуженный, два раза раненый и обвешенный орденами. Он дрался на Кавказе против известного Шамиля и когда во время Севастопольской кампании полки с Кавказа были вытребованы к Севастополю, он явился туда со своим полком, был в сражениях под Альмой, под Инкерманом, в бою на Черной речке и выдержал всю осаду Севастополя.
Капитан Зубов пробыл у меня в деревне, командуя ротой, около 2-х лет и я, для учений его солдат построил даже манеж. Он нередко обходил со мной все мои фабричные корпуса, очень интересовался суконным производством и видел все мои порядки. Так как он был полный капитан, то совершенно неожиданно для него он получил бумагу "о том, что для его производства в майоры и вообще для узнания службы, ему надлежит теперь же отправиться в Образцовый пехотный полк".
Этот Образцовый полк находился в Царском селе и капитан Зубов, как я слышал еще в бытность мою в деревне, был произведен в майоры и оставлен в Образцовом полку. "Вот счастливый случай для меня", подумал я, когда эта мысль пришла мне в голову. Я теперь свободно могу попасть в Царское село и прямо на квартиру к моему майору.
