Воспоминания генерала Дмитрия Григорьевича Колокольцова
В мое время было принято, чтобы дворянские "дети служили в военной службе", и родители заставляли своих детей всю жизнь "выслуживать почести и чины", но вмешиваться в дела отца, Боже сохрани! Отец мой, более 25 лет не бывший в принадлежавших ему в разных губерниях деревнях, имев свой большой дом в Москве и постоянно в нем проживая, имел вокруг себя множество лакеев. "Народ" этот до того завладел стариком, что к его людям, служившим ему по 40 лет, он имел более доверия, нежели к своим детям.
В 1855 году, по выходе своем в отставку я поселился с женой и детьми в доставшейся мне деревне Пензенской губернии (село Сыромяс). Мне с братьями досталось имение, заложенное в Опекунском совете, разорённое и, можно даже сказать, опустошенное управляющими, нашими крепостными людьми. Они делали большие упущения в управляемых ими имениях и нисколько о том не тревожились, заручившись "сильным словцом", на каковое нельзя было дать никакого возражения, а именно: "Так было угодно вашему тятеньке". А где искать тятеньку, когда его нет уже на свете?!
В деревне я не нашел ни дома, ни усадьбы, ни имущества, ни фамильных портретов, ни картин, хотя жив в этом имении ребенком лет десяти, я очень хорошо помню, что дом наш был тогда, как говорится, полная чаша. От всего этого осталась только "конторка", где жил бывший управляющий Никифор Кузьмин, старик 73-х лет. Было в "конторке" этой 5 комнат и кое-какая мебель, вероятно, перетащенная из бывшего нашего старинного дома. А куда все остальное имущество девалось, это только Богу известно.
Поселившись в этой "конторке" с женой и малолетними детьми, я начал сильно призадумываться, как быть и какими средствами себя и семью свою устроить. В деревне моей находилась допотопная суконная фабрика, работавшая на какого-то купца по условию, сделанному с моим отцом. Я долго не мог понять, почему эта фабрика, существовавшая столько лет, не заимствовала никаких улучшений от посторонних фабрик, которых было так много в нашей губернии.
На запросы, мною делаемые бывшему управляющему этим имением старику-музыканту, он мне только и отвечал, что "так угодно было вашему тятеньке".
При поселении моем в деревне, я первым долгом посчитал познакомиться с моими соседями-помещиками. Я начал разъезжать с визитами, предупреждая, однако, что я, поселившись в своем имении, остановился с семьей в конторе, за неимением в имении усадьбы. Во всей губернии знали, как в старину живал наш отец в своих владениях, и потому никого не удивило, что мне досталось имение без усадьбы.
Пожилые наши соседи, знавшие нас, когда мы были еще детьми, были очень довольны моим поселением и не проходило дня, чтобы кто-нибудь из них не навещал нас. Я сам с женою бывал у них и еще чаще приглашал их к ce6е в контору. Вот тут-то мы с женою до поздней ночи заслушивались их рассказов "про старину".
Однажды, среди этих интересных рассказов зашел разговор, который дал мне толчок к тому, чтобы приступить к исправлению моих владений, к приведению в порядок моего села, ибо эти добродушные ближайшие мои соседи утверждали, что имение, в котором я нахожусь, золотое дно, к которому нужно только приложить руки. Они с таким участием относились к нам, что вынудили меня, наконец, сознаться, что "я не имею ни средств, ни возможности к тому, чтобы привести все в должный порядок, и что я не имею достаточного капитала для того, чтобы построить себе порядочную усадьбу".
Не успел я высказать всего этого, как один из моих соседей, человек уже преклонных лет, вскочил со своего места как будто ужаленный; подошел ко мне ближе и как-то вопросительно произнес: "Вы не имеете капитала в наличности, а ваш лес разве не капитал? Для себя, этим лесом, вы можете сделать очень хорошие дела.
Посмотрите, сколько в одном нашем уезде имеется винокуренных заводов, и все они нуждаются в дубовых досках для бочек под спирт, а у вас, этого добра, т. е. дубов в лесе, не есть конца. Вы можете очень выгодно и на наличные деньги поставлять заводчикам дубовые доски и вот явится вам и капитал для постройки хорошей усадьбы и для фабрики, которую, как вы говорили, желали бы иметь в настоящем виде".
Такая смекалка старика, указавшего мне, как извлечь выгоду из леса, не приносящего никакого дохода, меня крайне удивила и заставила вступить с ним в более подробные объяснения. Первоначально он мне посоветовал обратиться к Якову Васильевичу Сабурову, помещику старого дворянского рода, одному из винокуренных заводчиков, известному по богатству и по аккуратному ведению дел.
Я сделал г-ну Сабурову визит в его деревне, верст за тридцать от меня, ночевал у него. Он меня истинно очаровал своим обращением. Яков Васильевич был очень богат, любил, когда его навещали, сочувствовал тем, кто служил в военной службе и часто заводил речь о военной службе вообще, но всегда, как мне казалось, считал за собою первенство коренного старого служивого гусара.
Не помню уже, знавал ли Сабуров моего отца лично, ибо он долгое время находился на военной службе. Отец мой тоже служил в военной службе, и хотя не был коренным гусаром, но должен был их помнить, потому что был екатерининским генералом.
Частенько посещая уважаемого мной соседа-старика Сабурова, через какое-то время я предложил ему поставлять на его винокуренный завод, из моего леса, дубовые доски для бочек под спирт. Он был очень доволен этим предложением, потому что ему хорошо было известно имение, которое мне досталось после отца. По моему предложению, сосед мой, велел тотчас позвать своего управляющего. Они сообща определили размеры и количество досок, которые бы составляли остов одной бочки; сами бочки они уже сколачивали у себя на заводе.
С такими чертежами я уехал к себе в деревню. Моими плотниками было наколото дубовых досок соответствующего размера, кажется, на пять бочек, которые, как образец, были отправлены на винокуренный завод моего соседа. Он этими досками остался очень доволен и прислал мне письмо, в котором приглашал меня поторопиться приехать, с тем, чтобы по уговору ехать вместе в губернский город, для совершения законного условия или контракта.
Какое количество остовов для бочек я обязывался поставлять на завод моего соседа, я теперь хорошенько припомнить не могу, потому что вскоре после того, я сделал и с другими помещиками подобные условия поставлять и на их винокуренные заводы такие же остова; помню только, что я обязывался поставлять на его завод остова в назначенные сроки, по шести рублей за остов, считая на ассигнации, ибо долгое время в деревенских конторах все расчеты велись на ассигнации.
Решив этот вопрос окончательно, мой сосед призвал своего заводского писаря и велел ему написать черновое между нами условие. Я. В. Сабуров был человек очень опытный и практичный и как я узнал впоследствии, занимался некогда откупами, - целую губернию держал на откупе и будто бы от этого и разбогател.
В составленном условии было сказано, что "исправность моей доставки я гарантирую всем моим имением"; он же обязуется выдать мне под работу, в задаток, 30000 рублей, тоже на ассигнации; с этим черновым условием мы вместе отправились в его коляске в губернский город. Там, в продолжение двух дней, мы совершили законный контракт, и я с 30000 рублей в кармане возвратился к себе в имение.
Приехав домой с деньгами, я гораздо смелее и увереннее пустился в мои хозяйственные предприятия. Стоит только начать, а там найдутся умелые люди на все, и дело мое пошло в ход.
У меня в деревне одновременно начались все работы: и рубка дубов и выделка из них досок и постройка усадьбы. Затем, по мере увеличивавшегося тогда требования правительством сукна для войск, я решился, из доставшейся мне при имении допотопной фабрики сделать настоящую суконную фабрику, переведя ее на коммерческую основу, за издельную плату каждому рабочему. Народ бросил чужие фабрики и пришел работать домой; работа у меня, как говорится, кипела, - даже каждый мальчуган-цветочник зарабатывал копейку и нес ее в дом.
Прошли годы и чуть ли не 10 с лишком лет минуло с тех пор, как я поселился в деревне; я усердствовал и трудился, ибо дети подрастали. Надобно было их воспитывать, выписывать иностранных гувернёров, гувернанток и учителей, независимо от тех русских наставников, которые уже находились при них в деревне. Все это требовало больших денежных трат, больших расходов, а потому и усиленного труда и старания приобретать побольше дохода с имения.
Я не мог, впрочем, пожаловаться на то, чтобы моя работа не шла в то время как должно, напротив, несмотря на весьма скудные свои средства, я, без посторонней помощи, прибавил пахотной земли к тому, что я нашел в имении, и завел некоторое скотоводство. Затем, преобразованная мною суконная фабрика работала недурно, была доведена до ста ткацких станков, которые вырабатывали сукна, и сукна эти комиссариатской комиссией принимались хорошо и надобно было вести дело помаленьку да потихоньку.
Но человек ничем не бывает доволен, в особенности, когда усиливаются потребности жизни, а тем более в молодые годы! Я и жена моя, мы оба были тогда молоды. Познакомившись со всеми в губернии и бывая в нашем губернском городе, мы сошлись с кругом высшего общества еще и потому, что очень многие из старинных помещиков этой губернии коротко знавали не только моих родителей, но весь наш род. Следовательно, мог ли я отставать в чем-либо от других, мог ли я не отплачивать тем же гостеприимством, каким мы сами ото всех пользовались!
Поэтому я вынужденным был иные годы, со всем семейством, проживать зиму в губернском городе, для чего купил для нас порядочный дом и, кроме того, был обязан принимать гостей у себя. А то время было совсем иное, тогдашнее дворянство жило по-барски, а мне самому разве возможно было себя переиначить? Все это заставляло меня делать страшные расходы, которые могли покрываться только большим доходом с имения, а чтобы иметь более дохода, необходимо было усилить фабричную работу, ибо единственный хороший доход с этого имения мог быть только от большой выработки сукна на фабрике.
Зная, что в это время правительство чуть не навязывало фабрикантам поставку сукна, вследствие большого требования сукна на войска, и, зная, что моя фабрика может выработать гораздо большее количество сукна, чем то, которое я поставляю в казну, я начал со своей стороны хлопотать в департаменте мануфактур и внутренней торговли о том, чтобы и на мою фабрику назначалась поставка сукна в большем размере.
Все это могло очень легко осуществиться, с меня только требовалось представить в казну залог, в обеспечение исправной поставки сукна. У меня не было никаких других залогов, как только те, которые мной уже были представлены, поэтому воспользовавшись моими хорошими отношениями к помещикам и некоторым из фабрикантов, я начал набирать залоги у них.
Эта операция им самим была не без выгоды, потому что они получали известные проценты, но между тем, своими залогами они гарантировали мою фабричную работу.
Эти залоги заключались в ценных государственных бумагах или в имениях, которые они предоставляли временно в казну, в обеспечение выработки на моей фабрике сукна, которое должно было быть сдано в годичный срок в казну. Мне самому и моим залогодателям никогда не могло прийти на мысль, чтобы они могли поплатиться своими залогами за неисправность моего фабричного производства.
К тому же они знали, что в это время казна относилась очень снисходительно к фабрикантам и, в случай каких-либо неисправностей на фабрике, всегда давала отсрочки. Правда и то, что меня и многих других тревожила мысль, что в деревнях деревянные здания в то время не принимались на страхование. Но все представившие за меня свои залоги и большая часть бывавших у меня помещиков видели, какие были тогда распорядки в моем имении.
В то время порядок в некоторых деревнях и селах у заботливых помещиков был несказанный; острастка невыразимая; и не только все крестьяне сообща, но каждый друг друга оберегал и караулил. Все видели тогда мою фабрику в полном ходу и тот порядок, который существовал, как днем, так и ночью. Таким образом, моя фабрика несколько лет работала, при помощи посторонних залогов, представленных в казну, и по окончании года эти залоги возвращались по принадлежности.
Вдруг на фабрике произошел пожар, приключившийся от железных труб, которые издавна были протянуты от печей, вдоль машинного корпуса, а так как фабрика всегда пропитана маслом и салом, смазывающим машины, то в один момент все вспыхнуло, все занялось и пламенем охватило весь корпус, этого описать невозможно!
Пожарище было страшное. Невзирая на имеющиеся при фабрике две пожарные трубы, не было возможности заливать водой то место, которое было охвачено страшным пламенем, ни один человек не мог приблизиться к горевшему корпусу. Машинный корпус сгорел до тла, а с ним и все в нем находившееся; убыток оказался до того мною непредвиденный, что я одним днем очутился разорённым.
На другой день приехали из города чиновники уездного суда и, по засвидетельствованию бедствия местной полицией, было донесено о том губернатору, затем в комиссию, куда я поставлял сукна, и в департамент мануфактур и внутренней торговли, с которым фабриканты заключали контракты на поставку сукон. Департамент выдал на мою фабрику "отсрочку в 8 месяцев".
Я едва мог опомниться от постигшего меня бедствия. Конечно, моею первою мыслью было скорейшее исправление всего, так как я знал, что департамента даст мне отсрочку; во-вторых, самое главное, было воздвигнуть новое строение фабрики и пустить ее в ход. Необходимо было достать с других фабрик хотя бы подержанные прядильные машины, чтобы в малом виде фабрика продолжала работать и чтобы народ не оставался без дела...
Через контору мою велась переписка с некоторыми из московских фабрикантов, относительно покупки машин и всего того, что погибло на пожаре. Это происходило в то время, когда не было ни железных дорог, ни телеграфов; замедление во всем оказывалось страшное, а ко всему этому, просимые цены за покупку и доставку из Москвы ко мне в деревню машин и всего нужного были так велики, что я не был в состоянии их уплатить.
Я находился в сокрушении, чувствовал всю немощь, в которую я вдруг впал, и что всего было ужаснее – это отношение людей, из приятелей, сделавшихся врагами. Мои залогодатели, не сообразив и не разбирая ничего, обратились в департамент мануфактур и внутренней торговли и просили возвращения им залогов, которые они представили за мою фабрику.
Очень натурально, что департамент им в этом отказал и присовокупил, что ежели по данной мне 8-месячной отсрочке моя фабрика не выставит заподряженного казной сукна, тогда они поплатятся своими залогами. Получив такое извещение, они срочно обратились ко мне, требуя немедленного обеспечения их залогов моим имением. Но имение мое, как и фабрика, все уже находилось в залоге в казне по контракту на поставку сукон.
После всего этого я очутился в самом критическом положении.
Я стал бросаться во все стороны, отыскивая кого-либо, кто оказал бы мне содействие. Некоторые из фабрикантов могли бы выставить за меня со своих фабрик сукна в комиссию, это было бы для них выгодно, а мне, конечно, ущерб, но, по крайней мере, это успокоило бы моих залогодателей. Но, видно в этих случаях, когда беда идет за бедой, ничто не удается; все отказались под предлогом, что у них нет времени выработать всего по сделанному заказу.
И вот уже тогда, когда мне уже некуда было деваться, когда я не знал, что делать, к кому прибегнуть, я и вспомнил, что 10 лет тому назад, когда я служил еще в гвардии и переходил из гвардии в армию, наследник цесаревич Александр Николаевич, при представлении моем, по случаю перевода в армию, был ко мне особенно милостив.
Великий князь, в тот знаменательный для меня день, расспросив меня о причине моего перехода в армию, о моих домашних обстоятельствах, осчастливил меня, дав мне право писать ему, ежели со мною приключится какое-либо несчастье. Мне казалось, что несчастливее теперешнего моего положения быть не может. Но его высочество, наследник, был уже всероссийским императором.
Боже мой, когда подумаешь, какие в мире бывают с людьми обстоятельства! Ну, как решиться, как осмелиться, мне, простому смертному утруждать государя, обратиться прямо к нему, изложив все свои дела и обстоятельства?!
Продолжение следует