Окончание воспоминаний генерала Дмитрия Григорьевича Колокольцова
Служа в гвардии я очень хорошо знал и нередко бывал в Царском селе. Нам случалось, после больших маневров оставаться в Царском и занимать караулы. Приехав, я взял извозчика и отправился прямо в Образцовый пехотный полк, где узнал адрес майора Василия Кирилловича Зубова и совершенно для него неожиданно явился к нему на квартиру. Радость его видеть меня у себя на квартире была невыразимая, - он не знал как меня усадить и чем угостить.
После того, как мы оба успокоились, он забросал меня вопросами о жене, о детях , ибо ко всем нам он был весьма привязан. Когда же он коснулся дел моих и стал расспрашивать, как идет все мной заведенное, как моя суконная фабрика, процветает ли она и когда я ему подробно рассказал о случившемся бедствии, о всех последствиях, которые меня ожидают, вследствие которых я 2 раза писал государю, и о вторичном мне отказе, через министра финансов, а также о причине моего приезда в Царское село, с твердым намерением проникнуть к государю, пасть к его стопам и лично умолять его спасти меня, мой майор Василий Кириллович пришел в неописанный ужас.
Он спросил: - Вы, стало быть, решаетесь идти к государю и лично его просить после того, как вам два раза было отказано министром финансов, по повелению же государя? После минутного раздумья, он вдруг произнес: - Вас не допустят до государя, вас схватит полиция, посадят в кутузку и по рассмотрении дела, вас примут, может быть, за человека рехнувшегося и с каким-нибудь чиновником отправят обратно.
Услыхав такие речи от человека, которого здравый смысл и твердость духа я высоко ценил, я ощутил, что положительно теряю последнюю надежду, пришел в совершенное отчаяние и невольно вскричал: - Что же мне делать, Василий Кириллович, мне ничего более не остается, как здесь же, у вас, застрелиться.
Это восклицание сильно озадачило майора. С тех пор, как он был со мной знаком, он никогда не знал меня таковым и не ожидал ничего подобного. Он с негодованием возразил: - Постойте, батюшка, вы кого удивите самоубийством? А жена? Дети? Останутся невинными жертвами?! Так ли должен поступать мужчина? Это позор! Так ли обязан муж охранять близких от какого-бы то ни было бедствия или несчастья?! Опомнитесь и подумайте!
Ежели вы уже решились на такой шаг, вам нечего лезть во дворец, куда вас не пустят. Вы можете всякий день видеть государя в 9 часов утра: его величество, перед докладом, гуляет в царскосельском саду один, со своим адъютантом. Вот тут уже, от вашей предусмотрительности и ловкости будет зависеть выбрать минуту, как приступить к государю.
Это дело отважное, весьма смелое и рискованное. Одна только крайность может заставить на это решиться.
Этот совет заставил меня воспрянуть душой, и в эту минуту совершенной радости, я воскликнул, что "завтра же я готов идти в царскосельский сад на встречу государя". Но мой приятель вновь сдержал порыв моего восторга. Он мне сказал своим обычным спокойным тоном: - Не спешите. Это такое обстоятельство, которое надо обсудить посерьезнее. Теперь уже поздно, наша беседа зашла далеко за полночь, поужинаем и спать; утро вечера мудренее, а вам, в особенности, отдых необходим, он вас успокоит и приведет ваши мысли в порядок.
Проснувшись поутру, я действительно чувствовал себя гораздо спокойнее. Мне как-то чувствовалось, что милостивый наш царь сжалится надо мной и не оставит меня своим монаршим милосердием.
Василий Кириллович допивал в это время свой второй стакан чаю, собираясь идти на ученье в Образцовый полк. Я распрощался с ним и с нетерпением ожидал его возвращения. Наконец, он возвратился усталый и задумчивый. Мы тотчас сели обедать. За обедом он мне сообщил, что "завтра праздник лейб-гусарского полка, что полк готовится к высочайшему смотру, будет парад лейб-гусар, назначенный на Софийской площади"; я невольно при этом воскликнул: - А как же?! Я завтра намеревался идти в царскосельский сад, чтобы встретить государя?
Но Василий Кириллович тотчас меня успокоил, сказав: - Кто же вам помешает, ежели вы на это решились. Парад лейб-гусар назначен в час пополудни и вам надобно идти в сад не иначе, как в девятом часу утра. В продолжение всего этого дня я находился в очень взволнованном состоянии. Наконец, за вечерним чаем сам Васили Кириллович заговорил со мною так:
- Смотрите, ежели вы уже решились идти завтра в царскосельский сад, не забудьте, что ежели все обойдется счастливо, то государь, возвратившись к себе во дворец, очень легко может забыть о чем вы его просили; вам необходимо иметь с собою памятную записочку, которую вы можете отдать адъютанту государя, в случае милостивого и счастливого к вам внимания государя.
Я этого ни как не ожидал и эти слова меня крайне удивили и вместе с тем заставили спросить "какую же такую памятную записку я должен иметь при себе". Как человек опытный и практичный, Васили Кириллович объяснил мне, что "я должен составить на всякий случай краткую докладную записку о том, что я просил в моих письмах к государю"; иначе выйти ничего не может.
Эта сметливость майора принесла мне величайшую пользу. Я составил краткую докладную записку обо всем, о чем я просил в моих письмах государю и передал ее на рассмотрение Василию Кирилловичу. Прочитав мою записку, майор остался в задумчивости, наконец, встал и произнес:
- Это ужасно! Вы просите ссуду под вашу фабрику в 40 тысяч рублей, а это, и в самом деле, сумма страшная и в особенности для настоящего времени, после Севастопольской кампании; для министерства это будет крайне затруднительно, а министр финансов обязан отстаивать государственные расходы, не входящие в смету. Я советую вам: сбавьте 20 тысяч и просите только половину.
Я сдался, переписал докладную записку и поставил 20 тысяч вместо 40, - что было делать!
Наши разговоры не могли не утомить нас обоих, подали ужин и затем мы легли спать. Ночь для меня была очень тяжелая, и я не знаю, спал ли я эту ночь. На другой день я проснулся в 7 часов утра расстроенным и очень взволнованным. Василий Кириллович опять поддержал меня нравственно, сказав мне очень серьезным тоном: - Когда мужчина решается на какое-либо важное предприятие, то робость тут уже не может иметь места, - протянул мне руку, пожал ее и вышел из квартиры.
Это последнее, серьезным тоном сделанное мне замечание заставило меня прийти в себя и ободриться.
Я вышел из дома, когда не пробило еще 8 часов; на мне был простой статский сюртук, а так как было уже холодно, то я надел внакидку свою старую военную шинель с бобровым воротником и такими же лацканами, а на голове имел статскую круглую шляпу. Время стояло совершенно осеннее, мрачное; кажется, это было 6 ноября.
Войдя в сад, я пошел прямо по дорожке, которая огибает большое озеро и проходит мимо царского дворца. На пути я никого не встречал, кроме каких-то баб с граблями. Я долго шел погруженный в мои думы и так дошел до самого дворца.
Я невольно всматривался вдаль, потому что, при всей моей задумчивости, я все ожидал, что "вот покажется решетка сада, выход и затем конец моему предприятию". В эту минуту я усмотрел, что кто-то идет мне навстречу; походка мне показалась быстрой; я вынул из кармана свою лорнетку и взглянул. Оказалось, что это сам государь Александр Николаевич, в пальто и в лейб-гусарской красной фуражке.
От неожиданности я вздрогнул так, что в моих суставах что-то хрустнуло. Так как государь шел быстро, то я уже без помощи лорнетки мог видеть, что с ним идет его адъютант, князь Владимир Иванович Барятинский. Барятинского я знал с ребяческих лет, когда он находился еще в Пажеском корпусе, а я в это самое время в школе гвардейских подпрапорщиков и мы каждое лето в лагере под Петергофом бывали вместе с пажами, сдружились и говорил друг другу не иначе, как "ты".
По мере того, как государь подходил ближе ко мне, мой трепет до того усилился, что я почувствовал какую-то внутреннюю дрожь, но по старой памяти военного офицера, я за несколько шагов перед проходящим государем остановился, делая ему фронт, снял с себя шляпу и с полным благоговением поклонился его величеству.
Государь приложил руку к козырьку своей фуражки и чуть было не прошел мимо меня, но я невольно вскрикнув: "Виноват, государь, ежели я осмеливаюсь вас обеспокоить", - замер.
Государь в эту минуту, имея руки в карманах своего пальто, наклонив немного голову, подошел ко мне вплотную, а князь Барятинский осадил шага два или три назад и оставался за государем. Его величество, всматриваясь в меня очень пристально, назвал меня по фамилии и отрывисто спросил: - Это ты, что тебе надо?
Я до такой степени оторопел, что смолчал. Государь в это время повернулся к князю Барятинскому и спросил его, узнает ли он меня, назвав опять мою фамилию. Государь вспомнил, вероятно, в эту минуту то время, когда бывало, в лагере под Петергофом, по приезде юного наследника к палаткам Пажеского корпуса, мы, подпрапорщики и юнкера, окружали его палатку и не отходили от нее до самого отъезда наследника цесаревича из лагеря.
Когда князь Барятинский отвечал государю, что "он меня узнал еще издали", то государь обратился опять ко мне и повторил: - Говори же, какую ты имеешь до меня надобность? В это время я уже отчасти оправился от моего оцепенения и произнес: - Я имел счастье писать к в. и. величеству; по случаю сгоревшей у меня фабрики просил ссуды… - но, я не успел договорить, как государь перебил меня и сказал, - что теперь это трудно сделать.
Когда государь произнес эти слова, я видимо изменился в лице: мне пришло в голову, что теперь уже после слов, мне сказанных государем, конец всему, гибель моя неизбежна. Я страшно побледнел и у меня невольно навернулись слезы на глазах, тут я уже не помню хорошо, как я начал умолять государя умилосердиться над моим бедственным положением, выразив его величеству, что единственною моей надеждой на спасение была одна только монаршая его милость.
Государь, вероятно, заметил мое страшно взволнованное состояние, ибо тут же милостивым голосом спросил меня, есть ли при мне записка о моем деле? Я поспешил вынуть из кармана моего сюртука докладную записку и подал ее государю. Его величество передал мою записку князю Барятинскому, кивнул мне головой и потом с Барятинским вместе пошел по дорожке по направлению во дворцу.
Я долго стоял на одном и том же месте и все смотрел и смотрел на удаляющегося от меня государя. Наконец, выйдя из моего оцепенения, я бросился ускоренным шагом к выходу из сада, взял извозчика и доехал до дома. Приехав, я не застал Василия Кирилловича. Я отправил ему записку с вестовым, о том, что "мне необходимо его немедленно видеть". Он, не будучи уверен в успехе моего предприятия и опасаясь "не случилось ли со мной чего-нибудь неприятного", поторопился прийти домой.
Как только он вошел в комнату, я бросился к нему на шею, как к моему благодетелю. Я рассказал все подробности моей встречи с государем, сообщил ему о невыразимо милостивом ко мне благоволении государя, и радость нас обоих была безмерна. Во время моего рассказа, он прервал меня: - Теперь только 10 часов, вы еще успеете съездить к князю Барятинскому, чтобы узнать, что угодно было Государю сделать с поданной вами докладной запиской.
До парада лейб-гусарского полка оставалось еще слишком два часа. Между тем, Василий Кириллович мне разъяснил, что дежурная комната флигель- адъютанта государя находится не во дворце, а рядом с дворцом, в бывшем лицее. Я поспешил в лицей, в дежурную комнату флигель-адъютантов, к князю Барятинскому.
Князь Владимир Иванович был очень рад меня видеть, он усадил меня около себя, налил мне чашку кофе и сказал: - Какой ты, братец, чудак, останавливаешь на дороге государя, а сам молчишь! Я, находясь за государем, делал тебе знаки, чтобы ты скорее отвечал. Ты, верно, очень испугался? А как милостив наш государь! Как милостив государь! - повторил князь и присовокупил:
- Его величество не забывает, а напротив того, помнит всех, кого государь знал в детских своих годах и всем благодетельствует. Смотри, как только я с государем возвратился во дворец, е. в. тотчас потребовал от меня поданную тобой записку и приказал мне с курьером тотчас отправить ее к министру финансов.
Услыхав это, я был сконфужен, зная, что министр финансов Брок на меня негодует и все то, что он говорил обо мне Абраму Сергеевичу Норову, доказывало, что он далеко не расположен мне помочь. Барятинский, заметив мое смятение сказал: - После надписи, которую государь своеручно сделал на твоей докладной записке, тебе нечего сомневаться, министр и не помыслит не исполнить его желания.
Его величество написал следующее: "Я должен помочь отставному подполковнику Колокольцеву, как старому моему товарищу".
По прошествии 3 дней я получил из министерства финансов казенный конверт с министерской печатью. Министерство извещало меня, что "на следующий день, в 12 часов дня, я приглашаюсь пожаловать к министру для некоторых объяснений". Я оделся во фрак и отправился к министру. Войдя, я ему поклонился. Отдавая мне поклон, он пригласил меня подойти ближе к его столу.
- Вы 2 раза писали государю и оба раза просили ссуды под вашу суконную фабрику, которая сгорела, 40 тысяч рублей, - начал министр. После того, вы, теперь лично, решились утруждать государя и в докладной записке, поданной вами, вы просите ссуду уже не в 40, а в 20 тысяч рублей.
Вы сами не знаете, что вам нужно и чего вам просить. Все это доказывает, что вы, как фабрикант, имеющий дело с казной, - ненадежны, несостоятельны, но государю императору "угодно вам помочь как старому его товарищу"... Где же вы служили? - вдруг отрывисто спросил меня министр.
Я отвечал, что, находясь еще в школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, я имел счастье быть известным государю императору и впоследствии я долго служил в гвардии. На это министр мне сказал: - Вы не соображаетесь с обстоятельствами; у министерства, кроме вас, имеются огромные расходы и оно не в состоянии выдавать такие суммы каждому из заводчиков: я предлагаю вам вместо 20 тысяч рублей принять 10 тысяч рублей. Я молчал. Министр повторил мне еще раз то же самое.
Мое положение в эту минуту было невыразимо трудное, я знал, что от министра все зависит. Его, как единственного докладчика по этому предмету, я боялся раздражать, ибо одним словом, им доложенном обо мне государю, я мог потерять все милостивое ко мне расположение его величества, - а вместе с тем "согласие мое принять 10 тысяч вместо 20 не устраивало мои дела, а расстраивало их".
После некоторого колебания я решился сказать министру, что, приняв 10 тысяч рублей, я потеряю всякую возможность устроить фабрику и что на меньшее мне невозможно согласиться.
Министр не дал мне договорить. Видно было, что он отчасти вознегодовал на меня и произнес: - В таком случае я сделаю распоряжение, чтобы засеквестровать (здесь забрать в казну) все ваше имение до тех пор, пока поставляемое с вашей фабрики сукно своей ценностью не покроет выданного вам из казны капитала в 20 тысяч рублей, и ежели только фабрика ваша не будет своевременно выставлять в комиссию заподряженные казной сукна, посредством коих комиссией будет удерживаться известная часть из следуемых вам денег на покрытие вашего долга, то засеквестрованное имение ваше и фабрика будут продано с молотка.
Все это я прикажу поставить в условие, которое вы должны будете заключить с казной и которое вы обязаны подписать, ибо иначе вы не получите просимой вами суммы денег. Прошу вас сойти вниз в мою канцелярию, распоряжение теперь же будет сделано.
Я пробыл в канцелярии министра Брока более двух часов, пока условие, которое я должен был заключить с казной, было составлено, рассмотрено министром, мной подписано и им скреплено. Затем, мне был выдан талон в главное казначейство и я на другой день по этому талону получил из казначейства эти 20 тысяч рублей.
Таким образом одно только благодеяние, оказанное милосердным государем Александром Николаевичем, спасло меня и семью мою от гибели!
Другие публикации:
- Нелегко управлять своим имением тому, кто с ранних лет надел амуничку (Воспоминания генерала Д. Г. Колокольцова)
- Капитан Зубов был произведен в майоры и оставлен в Образцовом полку (Воспоминания генерала Д. Г. Колокольцова)