Попутчица села напротив, бросила на полку огромную клетчатую сумку и выдохнула:
– Не против, если я немного поплачу?
Я не успела отреагировать. Она уже плакала, тихо, без надрыва, промокая глаза краем платка. Платок был пуховый, деревенский, с кистями, и женщина комкала его так, будто хотела выжать из шерсти всю свою обиду.
Поезд тронулся. В вагоне пахло лапшой быстрого приготовления, за окном поплыла платформа.
Я ехала к дочке в Москву, везла банку соленых огурцов, пирог с капустой и меньше всего на свете ждала чужих историй. Но попутчица уже рассказывала, перескакивая с одного на другое, то и дело повторяя «понимаете?»
И отказать ей было невозможно.
Звали ее Рита. Ладная, подтянутая, даже в дорожных тапочках она выглядела собранно. Русые волосы убраны под платок, при разговоре наклоняет голову набок, словно прислушивается к чему-то. Ветеринар, работала на ферме где-то под Пензой.
Рита рассказывала про мужа.
***
– Зарплату мою он забирает сразу, – говорила Рита, подтыкая под себя плед. – Не то чтобы отнимает, понимаете? Просто карточка общая, и он решает, на что тратить. Корма для коров покупаю на работе, а себе колготки купить не могу без его разрешения.
Я слушала, размешивала сахар в стакане и думала: обычная история, каких тысячи. Мужик контролирует деньги, жена терпит, покупает себе самое дешевое, а ему: «что попросит, то и беру». Ничего нового, ничего особенного, подруги на фабрике рассказывают такое каждый обеденный перерыв.
Рита продолжала, уже разговорилась. Объясняла, как муж проверяет чеки из магазина, как однажды устроил скандал из-за того, что она купила себе крем для рук – «зачем тебе крем, у тебя что, руки отваливаются?»
Я кивала, подливала ей чай из термоса и думала, что крем для рук – это еще ничего, а вот попробуй купи себе зимние сапоги без разрешения…
А потом Рита проговорила:
– Он еще рыбалку любит. Каждые выходные уезжает на Суру, к Сурскому водохранилищу, там у него место прикормленное, он говорит, что без рыбалки задохнется.
Ложка звякнула о стакан. Я положила ее на столик и посмотрела на Риту внимательнее. Сура, водохранилище, прикормленное место – совпадение, конечно. Мало ли кто рыбачит на Суре, полгорода там рыбачит.
Вздохнула и потянулась в сумку за лапшой.
– А еще, – Рита подняла на меня покрасневшие глаза, – он аллергик. Я кошку хотела завести, а он: «У меня от них горло раздувает, ты что, хочешь, чтобы я ушел времени?!»
Лапша осталась нетронутой. Я убрала руки со стола, сунула их под одеяло. Пальцы не слушались, как после мороза, когда долго стоишь на остановке без перчаток. Рыбалка на Суре. Аллергия на кошек. И эта фраза – «хочешь, чтобы я ушел раньше времени»…
Я слышала ее столько раз, что могла бы повторить во сне, задом наперед.
– Ваш муж, – осторожно начала я, – он случайно не говорит вам: «Ты же понимаешь, что я это ради нас»?
Рита вздрогнула.
– Откуда вы знаете?
– Все мужики одинаковые, – отозвалась я и отвернулась к окну.
За стеклом мелькали фонари полустанков, и в оконном отражении я увидела женщину с поджатыми губами и острыми скулами. Постаревшую, незнакомую, серую, как та жизнь, из которой я выбралась несколько зим назад.
***
Рита не замолкала. Налила мне чаю, себе тоже, и рассказывала дальше, уже спокойнее, как рассказывают давно обдуманное. Поезд покачивало, за окном бежали поля, иногда мелькал одинокий фонарь на переезде.
– Подруг он от меня отсек первым делом. Говорил: «Они тебе завидуют, настраивают тебя против меня». У меня была одна подруга Света, мы с детства дружили, с первого класса. Так он сделал так, что я сама перестала ей звонить. Сама, понимаете? Не он запретил, а я сама решила, что Света мне враг. Как он это провернул, до сих пор не могу разобрать.
Я могла разобрать. Я знала, как он это проворачивает, потому что сама прошла через ту же мясорубку. Сначала мимоходом, за ужином, как бы невзначай:
– А чего это Гуля тебе все звонит? Тебе не кажется, что она слишком лезет в наши дела?
Потом настойчивее:
– Ты после нее всегда расстроенная приходишь, я же вижу.
И наконец с обидой, растянутой на целый вечер:
– Выбирай – я или твои подружки.
Я выбрала его. Тогда мне казалось, что это и есть любовь, что ради мужа можно пожертвовать всем, даже Гулей, моей Гулей, с которой мы дружили с техникума. Она все это время ждала меня… Потом уже, когда я решила уйти, она приехала ко мне в съемную комнату, сидела у меня допоздна.
Мы ревели вместе и ели холодное вареное мясо руками, потому что вилок не было.
– А еще он говорит, – Рита чуть понизила голос, – что его первая жена была сумасшедшая. Побросала вещи в сумку и ушла. Просто ушла, без причины, без ничего. Он говорит: «Я столько для нее делал, а она неблагодарная оказалась».
Я перестала дышать. Не вздохнула, не шевельнулась. Просто замерла, как замирают, когда слышат свое имя в чужом разговоре. Потому что сумасшедшая жена – это я. Побросала вещи – это я. Неблагодарная – это я. Степан рассказывал обо мне.
Своей новой жене. Теми же словами, которыми рассказывал мне про свою мать, про соседей, про весь мир, который, по его мнению, был ему должен.
– Она не сумасшедшая, – молвила я тихо. – Она просто устала.
Рита посмотрела на меня с недоумением, наклонив голову.
– Откуда вы знаете? Вы что, знакомы с ней?
Я промолчала. Пила чай мелкими глотками, обжигалась и молчала. С нижней полки напротив на нас смотрела пожилая женщина Наталья, которая села еще на предыдущей станции и до сих пор не произнесла ни слова. Просто лежала, подложив руку под голову, и слушала.
Рита достала телефон.
– Хотите покажу? Вот он, мой муж.
***
На экране был Степан.
Постаревший, с седым ежиком вместо прежних темных волос, в рубашке, которую я ему когда-то покупала на рынке. И его взгляд, мягкий, теплый, ласковый, тот взгляд, при помощи которого он умел обмануть кого угодно.
Я поставила стакан на столик. Руки у меня были спокойные, и это меня саму удивило, я думала, что они будут трястись, но нет. Все уже случилось, бояться было нечего.
Я прекрасно знала, чем закончится эта чужая история, потому что она была моя.
– Это ваш муж? – выдохнула я.
– Да, Степан, – Рита улыбнулась, как улыбаются, когда говорят о человеке, которого еще не разлюбили до конца. – Он хороший, просто характер тяжелый.
Рита рассказала, что неделю назад он толкнул ее в плечо, да так, что она упала со стула. И при этом заявил, что она сама виновата, довела. Рита показала мне синяк на плече, желто-зеленый, уже сходящий. Она собрала сумку ночью, пока он спал, и поехала к матери.
Но все равно не уверена, что не вернется, потому что он звонит, плачет в трубку и обещает, что такого больше не будет.
Конечно, не будет. До следующего раза.
Я слушала и думала, что на меня он руку не поднимал. Контролировал, унижал, отрезал от всех, но руки не распускал, нет. А вот Рите не повезло. А следующую, если будет следующая, он ударит раньше и сильнее, потому что каждый раз граница сдвигается, каждый раз ему нужно чуть больше власти.
Я знала это не из книг, не из передач по телевизору, я знала это из своей жизни. Из жизней женщин на фабрике, которые приходили на смену с длинными рукавами в жару.
Наталья на нижней полке приподнялась на локте.
– Деточка, – молвила она, обращаясь к Рите, – беги ты от него. Я со своим промолчала всю жизнь, а теперь одна осталась. И единственное, о чем жалею, так это о том, что терпела.
Рита посмотрела на Наталью, потом на меня. Я вдохнула глубоко через нос и выдохнула с шумом через рот.
– Рита, – выговорила я, – я та самая сумасшедшая первая жена.
Рита изумленно посмотрела на меня, мол, не шучу ли я. Было тихо, только слышался стук колес и чей-то храп.
– Что? – прошептала Рита.
– Степан – мой бывший муж. Я прожила с ним до тех пор, пока дочка не пошла в старшие классы. Он забирал мою зарплату. Отрезал меня от подруг. Говорил мне те же слова, которые говорит тебе. «Ты же понимаешь, что я это ради нас». Слово в слово.
Рита замотала головой.
– Нет. Нет, это не может быть. Это совпадение.
– Рита, после меня у него была еще одна женщина. Между мной и тобой – еще одна. Она ушла быстро, даже зиму не пережила с ним. Я знаю это от общих знакомых. Он каждой говорит одно и то же: что предыдущая была сумасшедшая, что он жертва, что «ради нас». У него это отработано, Рита.
– Пожалуйста, – Рита прижала платок к лицу, – перестань. Я не хочу это слышать.
– Ты вернешься, – вздохнула я, – и через полгода он сделает что-нибудь еще. Хуже. Больнее. Вполне возможно… Я не хочу нагнетать, но этот человек способен на многое. Так вот, возможно, что исправить уже ничего будет нельзя.
– Во-во! – подхватила Наталья.
Рита сдернула платок с головы, скомкала его, уткнулась лицом в подушку. Наталья молча протянула ей бутылку воды. Я сидела на своей полке, прислонившись спиной к перегородке, и вдруг поняла, что впервые за весь вечер не вздыхаю.
Дышала ровно, глубоко, как после тяжелой работы, когда все уже сделано и можно разогнуть спину.
***
Когда за окном появились огни пригорода, Рита уже не плакала. Сидела, обхватив колени, пила воду маленькими глотками и молчала. На меня не смотрела. Наталья вышла на своей станции еще ночью, коротко кивнув нам обеим.
Мы доехали до Москвы, не сказав друг другу больше ни слова. На перроне Рита взяла свою клетчатую сумку, надела пуховый платок с кистями и ушла в толпу. Я стояла с банкой огурцов и пирогом в пакете, смотрела ей вслед, пока она не исчезла из поля зрения.
Дочка встретила меня на вокзале, обняла и потащила к метро. Я улыбалась, рассказывала про поезд. Про Риту не рассказала.
Погостив у дочки, я вернулась в Пензу, на свою фабрику, к своим швейным машинкам. Иногда вспоминала Ритино лицо. Закрытое. Как дверь, которую захлопнули изнутри.
Вообще, я часто вспоминаю ее. И думаю, как, интересно, сложилась ее жизнь дальше? Ушла ли она от Степана или нет?
Иногда я казню себя за то, что, кажется, сказала слишком много.