Глава 3
Там, где шумят березы
Звонок
Парень с работы Лены оказался расторопным. Через неделю он позвонил.
– Самойлов Пётр Николаевич. Тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Жив. Живёт в Тынде. Улица Красная Пресня, дом четырнадцать, квартира семь. Один.
Тамара записала адрес дрожащей рукой. Положила трубку. Села.
Детей нет.
То есть она. Тамара единственная.
Она набирала номер три дня. Каждый раз бросала после второго гудка. На четвёртый день, в одиннадцать вечера по Москве, в пять утра по Тынде, она нажала кнопку и не отняла трубку от уха.
Гудок. Второй. Третий. Седьмой.
– Алло.
Голос был старческий. Глуховатый. Простуженный, наверное.
– Алло, – повторил он.
– Пётр Николаевич?
– Я.
– Здравствуйте. Меня зовут Тамара. Тамара Григорьевна Шарова. Я. Я звоню из Москвы.
На том конце повисла такая тишина, что Тамара испугалась: упал, может быть, плохо стало.
– Пётр Николаевич?
– Я слушаю, – сказал он тихо. – Я слушаю, Тома.
Он сказал её имя так, как никто никогда не говорил. Не «Томочка», а «Тома». С тем особым выдохом в конце, который бывает у человека, который ждал чего-то очень долго.
– Я нашла бумаги, – сказала она. – Метрику. И письмо ваше. У Шуры. Соседки. В Берёзовке.
– Шура жива?
– Жива.
– Господи. Ты в Берёзовку ездила.
– Ездила.
Он закашлялся. Долго не мог отдышаться.
– Тома. Ты прости меня. Что я не приехал тогда. Варвара велела не приезжать.
– Я знаю. Я тетрадь прочитала. Бабушкину.
– Анна Ильинична. Господи. Какая женщина была.
Они говорили час. Потом ещё час. Тамара рассказывала про себя. Про Лену. Про мужа, которого схоронила. Про работу на почте, с которой ушла на пенсию. Пётр Николаевич рассказывал про БАМ, про жену Валю, которую похоронил, про то, что в восьмидесятом году чуть не приехал в Москву, искать её, но струсил.
– Чего испугался?
– Что чужая будешь. Что не признаешь.
– Я бы признала.
– Сейчас вот признала.
В конце он сказал:
– Тома. Я к тебе не приеду. Здоровья нет. Сердце. И давление. Самолётом не пускают. А поездом семь дней.
– Я к вам приеду, – сказала она. – На той неделе.
– На той неделе? – он засмеялся. Не весело. С какой-то тихой, благодарной растерянностью. – На той неделе. Хорошо. Я тебя встречу.
Поезд
Билет был на скорый «Москва-Тында». Семь суток в пути. Лена не хотела отпускать одну, рвалась ехать с ней. Тамара не разрешила.
– Лен. Я одна должна. Первый раз. А потом мы с тобой к нему вместе поедем. Обещаю.
В купе она ехала с тремя женщинами. Двое сошли в Перми. Третья, молодая, с книжкой, спросила:
– А вы куда так далеко?
– К отцу.
– К отцу? Так далеко?
– Так получилось.
Девушка посмотрела внимательно. Понимающе. И больше не спрашивала.
За окном шли поля, потом Урал, потом тайга. На третий день закончилась осень и началась зима. На пятый день за окном стояли такие берёзы, каких Тамара никогда не видела. Тонкие, белые, прижавшиеся друг к другу, уходящие в синюю даль без конца и края.
Она прижалась лбом к стеклу.
– Мама, – сказала она шёпотом. – Прости меня. Что я тридцать восемь лет не приезжала. Что письмо твоё не нашла раньше. Прости.
Берёзы шумели за вагоном, как тогда, в Берёзовке, как тогда в детстве. Будто мама её услышала. И будто бабушка тоже.
Перрон
В Тынду поезд пришёл утром. Ноль семь градусов, снег, низкое небо, маленький вокзал из жёлтого кирпича.
Тамара вышла на перрон с одной сумкой. Огляделась.
В конце перрона стоял старик. Высокий, сутулый, в чёрном пальто и кроличьей шапке. С палочкой. Один.
Она пошла к нему. Медленно. Потом быстрее. Потом почти побежала.
Он не двигался. Смотрел.
Когда она подошла, он снял шапку. Волосы у него были совсем седые. Лицо в морщинах. Но глаза. Глаза были тёмные, усталые. Её глаза. Глаза ее дочери, только постаревшие на тридцать лет.
– Тома, – сказал он.
– Папа, – сказала она.
И сама удивилась этому слову. Оно вышло само. Будто ждало шестьдесят лет, чтобы выйти.
Он положил ей руку на плечо. Очень осторожно. Будто боялся, что она исчезнет.
– Пойдём, – сказал он. – Машина у соседа. Довезёт. Тут недалеко.
Они пошли по перрону. Старик и немолодая женщина. Никто на них не оглядывался. Обычная встреча. Дочь приехала к отцу. Что тут такого?
В машине, по дороге к дому, он спросил:
– А мать. Варвара. Она. Когда ушла?
– В восемьдесят шестом. В декабре.
– Молодая.
– Сорок шесть лет.
Он отвернулся к окну. Долго молчал. Потом сказал:
– Я её всю жизнь любил, Тома. Ты не думай. Что бросил, не любил. Я её одну только и любил.
– Я знаю, – сказала Тамара. – Я знаю, папа.
Дом на улице Красная Пресня
Квартира была маленькая. Однокомнатная, на четвёртом этаже, без лифта. Поднимались медленно, Пётр Николаевич останавливался на каждой площадке.
– Ты не суди, – говорил он. – Я не прибрался толком. Не умею.
В комнате стоял стол, два стула, диван, шкаф. На стене висела одна фотография. Чёрно-белая. Молодая женщина с косой через плечо, смеётся, держит на руках ребёнка. Ребёнку год, может, полтора.
Тамара подошла ближе.
– Это...
– Это мать твоя. С тобой. Шура мне переслала в семьдесят первом. Тайком от Анны Ильиничны. Я её сорок лет на стене держу.
Тамара долго смотрела на снимок. На молодую, незнакомую ей маму. На себя, годовалую, в чепчике с завязками. На фотографию, которая висела в доме у незнакомого ей старика полвека.
– Папа, – сказала она. – А у вас чай есть?
– Есть. Сейчас поставлю.
Он пошёл на кухню. Тамара села на диван. И только теперь, впервые за все эти месяцы, с того самого вечера, когда она нашла письмо в жестяной коробке, она заплакала. Тихо, не вытирая щёк, глядя на фотографию матери.
На кухне Пётр Николаевич гремел чайником. За окном падал снег. И где-то очень далеко, в трёх с лишним тысячах километров отсюда, в деревне Берёзовка, в пустом бабушкином доме, шумели на ветру три берёзы. Они шумели так, как шумели всегда, и шум их был похож на голос матери, которая была где-то очень далеко.
Возвращение
Через десять дней Тамара уезжала обратно. Пётр Николаевич провожал её на вокзале. Стоял на перроне, в той же кроличьей шапке, опираясь на палочку.
– Папа, – сказала она из тамбура. – Весной мы с Леной приедем. Слышишь? Весной.
– Слышу.
– Дождётесь?
– Дождусь, Тома. Дождусь.
Поезд тронулся. Он стоял и смотрел. Уменьшался, уменьшался, превращался в маленькую тёмную точку. Пока перрон не исчез за поворотом.
Тамара вернулась в купе. Села к окну.
В сумке у неё лежала тетрадь Анны Ильиничны. И жёлтое письмо матери. И голубая метрика. И ещё одно письмо, новое, написанное вчера вечером у Петра Николаевича на кухне. Он попросил её отвезти его в Москву и положить матери, на Ваганьковском.
«Тамара. Прости меня. Что не приехал. Что струсил. Я тебя всю жизнь любил. И теперь люблю. Пётр».
За окном уходила Тында. Дальше шла тайга. Берёзы стояли тонкие, белые, бесконечные. Тамара прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза.
Она ехала домой. К дочери. В пустую московскую квартиру, в которой два года назад умолк голос мужа, а теперь, оказалось, не умолк голос матери. И не умолкли берёзы, которые шумели в Берёзовке, и берёзы, которые шумели здесь, под Тындой, и все берёзы между ними. Целая страна берёз. Целая страна женщин, которые молчали всю жизнь, потому что так было надо. И мужчин, которые ждали и не дожидались.
Она открыла глаза. За окном смеркалось. В соседнем купе кто-то тихо запел. Старую песню, без слов, протяжно.
Зинаида достала из сумки термос с чаем, который положил ей Пётр Николаевич. Налила. Чай был горячий. И пах он мятой и зверобоем, и ещё чем-то, чего она не могла назвать. Запахом давнего, давнего лета.
Она отпила глоток.
И ей стало тепло.
Предыдущая глава 2:
Конец
ПЕРВЫЙ канал