Глава 2
Там, где шумят березы
Двор зарос крапивой по пояс. Сапог она не взяла. Пошла прямо в туфлях, морщась от ожогов на щиколотках. Колодец стоял в дальнем углу, у бани. Брёвна потемнели до черноты. Деревянная крышка лежала сверху, прижатая большим камнем.
Тамара сняла камень. Отодвинула крышку. Внутри было темно, тянуло сыростью и землёй. Шура не соврала: на глубине метра воды не было, виднелась влажная масса камней и сгнивших досок.
Она присела на корточки и стала рассматривать сруб изнутри. Брёвна. Просто брёвна. Чёрные, поросшие зелёным мхом местами. На третьем сверху ряду, с северной стороны, она заметила: одно бревно короче остальных. И не подогнано вплотную. Между ним и соседним была щель в палец шириной.
Она просунула руку. Холодно. Ничего.
Глубже. По локоть. Пальцы наткнулись на что-то. Не дерево. Что-то твёрдое, гладкое. Завёрнутое в тряпку.
Тамара вытащила. Это был свёрток. Холщовая ткань, обмотанная в несколько слоёв, перевязанная бечёвкой. Не очень большой. С книгу.
Она села прямо на землю, рядом с колодцем, и долго не могла развязать узел. Пальцы не слушались. Бечёвка была сухая, ломкая.
Внутри оказался жестяной футляр. Внутри футляра, переложенные ватой, лежали бумаги. Метрика. Две фотографии. И тетрадь в коричневой обложке, с надписью «Дневник» химическим карандашом.
Тамара раскрыла метрику. На пожелтевшем бланке стояло:
«Свидетельство о рождении. Шарова Тамара Григорьевна. Родилась 14 марта 1968 года. Отец: Шаров Григорий Иванович. Мать: Шарова Варвара Алексеевна».
Шаров Григорий Иванович. Её отец. Шарова Варвара Алексеевна. Её мать.
Всё правильно. Так в её свидетельстве и записано. Так она всю жизнь и знала.
Только бланк был другой. Не серо-зелёный, как у неё дома, в папке с документами. А голубой. И номер другой. И печать стояла другая: не районного ЗАГСа, а сельсовета Берёзовского.
И дата выдачи: апрель шестьдесят восьмого.
А её свидетельство, которое лежало в Москве, в шкатулке, было выдано в шестьдесят девятом. На год позже.
Тамара сидела и смотрела на эти два слова, которые ничего не объясняли и объясняли всё. «Отец: Шаров Григорий Иванович». В её московском свидетельстве отец был тот же. Но в голубой метрике, на месте отчества, что-то было исправлено. Аккуратно, чернилами. Поверх. Она поднесла листок к свету. Под исправлением читалось другое имя. Слабо, но читалось.
«Отец: Самойлов Пётр Николаевич»
Тетрадь
Она унесла свёрток в дом. Самовар Шура так и не принесла. Тамара включила настольную лампу, ту самую, с зелёным абажуром, которую помнила с детства. Лампочка перегорела, но в сумочке у неё была электронная свеча, которую дочь сунула «на случай отключений». Поставила её на стол.
Открыла тетрадь.
Почерк бабушки. Анны Ильиничны. Крупный, наклонный, со старыми ятями местами, будто рука помнила то, чему её учили в гимназии в двадцатые годы.
«Записываю для Томы. Если она приедет, прочитает. Если не приедет, пусть мыши съедят. Варвара мне не велит говорить. А я скажу. Имею право. Я мать».
Дальше шли записи. Не подряд, разрозненно, иногда с большими пропусками.
«1967, июль. Варька приехала с пузом. Сказала: Григорий не знает. Я её не выдала. Пусть рожает у меня в деревне. Так оно проще будет».
«1968, март. Девочка. Назвали Томой. Варвара плакала всю ночь. Не от радости. Боится, что Гриша поймёт».
«1968, апрель. Метрику выписали в сельсовете. Записали Самойлова, кто отец и есть. А Варвара как узнала, белая стала. Говорит: не надо, мама. Гриша убьёт. Гриша её любит, как себя. А я Петра люблю. А Петра нет, в Сибирь уехал, на стройку, и не пишет».
«1968, август. Варвара уговорила меня. Поехали в район. Перебили метрику. Поставили Григория. А голубую я ей вернула. Спрятала. Сказала: пусть будет. На всякий случай».
«1970, февраль. Гриша умер. Сердце. Молодой ведь был, тридцать два года. Варвара одна с Томочкой осталась. Я ей говорила: скажи теперь правду. Найди Петра. А она: нет, мама, поздно. Гриша отец Тамаре теперь навсегда».
«1976, июнь. Пётр объявился. Приехал. Я его на порог не пустила. Прогнала. Варвара в Москве, не знает. И слава Богу. Девочке восемь лет. Зачем ей это».
«1986, сентябрь. Варвара заболела. Сердце. Просит меня: мама, спрячь все бумаги. Не хочу, чтобы Тома узнала. Никогда. Я спрятала. Под колодец. Где никто не найдёт».
Дальше шла последняя запись, более поздняя, другими чернилами.
«1990, декабрь. Варвары год как нет. Я живу одна. Томе написала письмо Варвара перед смертью. Я знаю. Положила в комод, в свой. Думала, я отдам. А я не отдала. Не смогла. Пусть сама найдёт, когда время придёт. Если придёт».
Берёзы за окном
Тамара закрыла тетрадь. За окном уже стемнело. Берёзы шумели так же, как в детстве, когда она засыпала под бабушкиным одеялом в этой самой горнице.
Она сидела долго. Не плакала. На слёзы не было сил.
Григорий Иванович Шаров. Человек, чьё лицо она помнила только по двум фотографиям. Человек, которого она исправно навещала в Москве, на Ваганьковском, два раза в год. Не отец. То есть отец, потому что других у неё в жизни не было. Но не по крови.
А Самойлов Пётр Николаевич, уехавший в Сибирь на стройку в шестидесятых, был где-то. Жив ли? Если жив, ему сейчас за восемьдесят.
И мама. Мама, которая всю жизнь несла этот камень. Которая в восемьдесят шестом написала ей письмо и отдала бабушке. А бабушка не отдала. И мама ушла, думая, что Тома прочитает. А Тома не прочитала. Тридцать восемь лет.
Тамара встала. Подошла к окну. За мутным стеклом качались берёзы, и в их шуме ей слышался материнский голос, тот, которым мама звала её в детстве с улицы домой ужинать.
– Тома-а-а! Иди есть!
Она прижалась лбом к холодному стеклу.
Скрипнула дверь. Это Шура. Принесла, наконец, обещанный самовар. Поставила на стол. Посмотрела на Тамару, на разложенные бумаги, на тетрадь.
– Прочитала.
– Прочитала.
– Что теперь будешь делать?
Тамара молчала. Шура сама налила в чашку из самовара. Поставила рядом с ней.
– Пей. Чай горячий.
– Шура. Вы знали?
– Знала. Не всё. Кое-что. Бабка твоя мне исповедовалась один раз, по пьяному делу. На Пасху. Я её отвела домой, она и наговорила. А утром просила молчать. Я и молчала.
– А Пётр Николаевич. Самойлов. Вы что-нибудь про него знаете?
Шура села напротив. Развязала платок.
– Знаю. Он сюда приезжал в семидесятом, после ухода Григория. Я его помню. Высокий, чёрный. Глаза у него были, как у тебя сейчас. Усталые.
– Жив он?
– Не знаю. Адрес знаю. Тогда был. Тында, Амурская область. Стройка БАМа. Он там бригадиром был. Письмо мне через год прислал. Просил у бабки твоей весточки. Я ему ответила: жива девочка, здорова, отец у неё другой записан, не тревожь.
– Письмо его сохранилось?
Шура отвела глаза.
– Сохранилось. У меня. Я тебе принесу.
Имя, которое никогда не звучало
Шура ушла и вернулась через полчаса. В руках у неё был ещё один конверт. Жёлтый, потёртый.
– Держи.
Тамара разорвала. Внутри был один листок. Дата: октябрь 1971 года. Адрес обратный: Тында, улица Молодёжная, дом семь.
«Александра Тимофеевна, здравствуйте. Спасибо за ваше письмо. Я всё понял. Тревожить не буду. Только об одном прошу. Если когда-нибудь дочка моя сама захочет узнать, скажите ей: я её любил. Я не знал, что Варвара беременная, когда уезжал. Узнал поздно, когда уже она за Григория вышла. Я бы вернулся. Варвара меня сама не пустила. Просила не ломать ей жизнь. Я живу здесь. Один. Если что, я тут буду. Пётр».
Тамара прочитала два раза. Три. Сложила.
– Шура. А не было больше писем?
– Не было. Я ему не ответила. Не моё это дело было.
Она встала. Подошла к шкафу, к тому самому, где когда-то бабушка держала варенье и пастилу для неё. Открыла. Внутри лежали стопки полотенец, ситцевых платьев, которые никто никогда не наденет.
– Шура. Я сейчас, наверное, дура. Но я хочу попробовать. Найти его.
– Восемьдесят лет ему сейчас, если жив.
– Жив, может, и нет. Но я хочу узнать. Имею право.
Шура кивнула.
– Имеешь.
Тында
В Москву Тамара вернулась в воскресенье вечером. Лена встретила её на вокзале, обняла, всмотрелась в лицо.
– Мам. Ты чего такая?
– Поехали домой. Расскажу.
Дома Тамара разложила перед дочерью всё. Метрику. Тетрадь. Письмо Петра. Письмо матери.
Лена читала молча. Долго. Потом подняла глаза.
– То есть мой дед. Который Григорий. Не дед.
– Дед. Но не по крови.
– А по крови. Этот. Пётр.
– Если жив.
Лена откинулась на спинку стула. Помолчала.
– Знаешь, мам. У меня на работе один парень из Тынды. Сам уехал, но мать там осталась. Он быстро всё пробьёт. Дай мне эти данные.
– Лен. А зачем тебе?
– А затем, что это и мой дед получается. И мне тоже интересно.
Тамара посмотрела на дочь. Тридцать четыре года. Высокая, чёрная, с тёмными усталыми глазами. Глазами, которые она унаследовала не от Григория Шарова с фотографии. И не от Тамары, у которой глаза были голубые. А вот от того высокого, чёрного человека, который полвека назад уехал на стройку и не вернулся.
– Хорошо, – сказала Тамара. – Хорошо. Спроси.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3