В 1787 году князь Потёмкин создал в Крыму женский военный отряд из жён греческих офицеров. Гречанки в малиновом бархате встретили Екатерину II с ружьями наперевес. Что на самом деле стояло за этой затеей?
Весна 1787 года. Пыльная крымская дорога, выжженная солнцем трава по обочинам, запах тимьяна и нагретого камня. Длинная вереница карет растянулась на версту. Императрица Екатерина Вторая ехала в Севастополь, а князь Григорий Потёмкин готовил ей такой сюрприз, о котором она и представить не могла.
Вы когда-нибудь слышали об Амазонской роте? Сотня вооружённых женщин в малиновых юбках и белых тюрбанах, выстроенных в боевой порядок у стен Балаклавы. Это не легенда и не выдумка романистов, а реальная история, которая до сих пор вызывает споры среди историков.
Зачем Потёмкину понадобился женский военный отряд? Давайте разберёмся вместе.
Чтобы понять замысел князя, нужно вернуться на несколько лет назад. В 1783 году Крым вошёл в состав Российской империи, а Потёмкин, главный организатор присоединения, получил титул «Светлейший князь Таврический». Но титул обязывал: на его плечи легла задача колоссального масштаба. Превратить полуостров, разорённый войнами, в жемчужину империи.
За четыре года он сделал многое. Заложил Севастополь, строил Черноморский флот, прокладывал дороги, переселял колонистов. Деньги из казны лились рекой. И вот наступил момент, когда все усилия нужно было предъявить.
Екатерина отправилась на юг весной 1787 года. Путешествие стало одним из величайших грандиозных в истории русской монархии, потому что вместе с императрицей ехали австрийский император Иосиф Второй, французский посол граф де Сегюр, принц де Линь, английские дипломаты. Вся Европа смотрела на Россию, и Потёмкин прекрасно это осознавал.
Если Екатерина останется довольна, его позиции укрепятся на годы. А если разочаруется, враги при дворе не упустят шанса. Ставки были высоки.
Потёмкин мыслил не категориями чиновника, а масштабами театрального режиссёра. Обычный военный парад? Императрица видела их десятки раз. Показательные учения флота? Предсказуемо и скучно.
Князю нужно было нечто из ряда вон выходящее. Зрелище, о котором заговорят при каждом европейском дворе. И вот, изучая донесения из Балаклавы, он нашёл решение.
Женский военный отряд.
Идея могла показаться безумной. Но у Потёмкина была своя логика. В Балаклаве стоял гарнизон, набранный из греков, которые перешли на сторону России ещё во время русско-турецкой войны 1768–1774 годов, а потом получили землю в Крыму. У офицеров были жёны и дочери: крепкие, решительные женщины, привыкшие к суровому быту на краю империи.
Потёмкин приказал сформировать из них роту.
Представьте себе, как эта новость обрушилась на маленькую Балаклаву. Городок, зажатый между скалами и морем, насчитывал всего несколько сотен жителей. Узкие улочки, каменные дома, запах рыбы и водорослей. Все знали друг друга в лицо.
Командиром роты назначили Елену Сарандову, жену капитана греческого батальона. Ей было около тридцати, и к военному укладу она привыкла с юности. Муж часто уезжал на службу, так что Елена сама вела хозяйство, следила за детьми, улаживала соседские споры. Черноволосая, с прямой спиной и спокойным взглядом, она не повышала голос без нужды. Но когда говорила, её слушали.
Когда ей передали приказ князя, Елена не стала ахать и переспрашивать. Кивнула. Спросила только, сколько времени на подготовку. Оказалось, несколько недель.
Задача стояла непростая. Нужно было собрать почти сотню женщин, большинство из которых никогда не держали в руках ничего тяжелее чугунного горшка, и научить их маршировать, стрелять, выполнять команды. И всё это на глазах у мужей, которые посмеивались, и детей, которые путались под ногами.
Первые дни выдались хаотичными.
Женщины приходили на площадь перед казармой с опаской. Некоторые притащили младенцев, потому что оставить было не с кем. Другие ворчали. Кто-то откровенно не понимал, зачем ей ружьё, когда она прекрасно управляется с метлой.
Елена начала не с военных команд. Собрала всех в кружок и просто поговорила: объяснила, что к ним едет сама императрица. Что от выступления зависит не только честь Балаклавы, но и будущее семей: жалованье мужей, земельные наделы, положение греков в Крыму. И что они, гречанки, могут показать русской царице, из какого теста слеплены.
Слова подействовали. Не сразу, конечно. Но подействовали.
По утрам, когда солнце ещё только поднималось над бухтой, женщины собирались на плацу. Поначалу строй ходил вразнобой: одна забывала поворот, другая наступала на пятки впереди идущей. Елена не кричала. Терпеливо показывала, объясняла, заставляла повторять снова и снова.
Тяжелее всего давалась стрельба. Ружьё весило больше шести фунтов, и многие с трудом удерживали его на весу. Отдача после выстрела отбрасывала приклад в плечо так, что к вечеру руки ныли. На плацу никто не жаловался, но за ужином женщины обсуждали каждый синяк и каждую ссадину.
К концу второй недели дело сдвинулось. Появилась выправка, появилась уверенность. Балаклавские мужья перестали посмеиваться и начали поглядывать на своих жён с удивлением.
Но настоящее преображение случилось, когда привезли форму.
Потёмкин не пожалел казённых средств на обмундирование. Юбки пошили из малинового бархата. Куртки выбрали зелёного цвета, с золотым галуном и блестящими пуговицами. На головы приготовили белые тюрбаны с позолоченными блёстками и страусиными перьями. А каждой выдали ружьё и кожаный патронташ через плечо.
Когда женщины впервые примерили форму, в казарме стало тихо. Они оглядывали друг друга и не узнавали. Вчерашние домохозяйки в рыбацких платках и запылённых передниках превратились в настоящих воительниц: ярких, статных, грозных. Солнечный свет падал из узких окон и играл на золотом шитье, придавая всей картине какой-то нездешний, почти сказочный вид.
Одна из молодых гречанок, как рассказывают источники, повернулась к подруге и прошептала: «Если бы мой муж видел меня сейчас, он бы решил, что я ему снюсь».
Елена Сарандова молча обошла строй. Поправила тюрбан одной, подтянула ремень другой. Потом встала впереди, окинула взглядом роту и едва заметно улыбнулась. Она поняла: у них получится.
Оставшиеся две недели ушли на шлифовку. Женщины отрабатывали перестроения, учились салютовать, привыкали двигаться в новой одежде. Елена требовала точности и не допускала небрежности. Она чувствовала то, что многие из её подопечных пока не осознавали: минута перед императрицей может изменить судьбу каждой из них.
Почему именно женщины? Почему не ещё один казачий эскадрон, не ещё один пехотный полк?
Вспомните, как мыслил князь. Каждый элемент путешествия Екатерины был продуман, словно мизансцена в театре. Херсон показывал мощь строительства. Черноморский флот в Севастополе демонстрировал военную силу. Нарядные деревни вдоль дороги свидетельствовали о процветании.
А Амазонская рота решала сразу три задачи.
Первая: демонстрация лояльности. Греческое население Крыма показывало, что предано России всей душой. Раз даже жёны офицеров берутся за оружие, значит, преданность этих людей предоставляет уверенность.
Вторая: послание иностранным дипломатам. Посмотрите, какой боевой дух царит на новых российских землях. Здесь не покорённые народы, а свободные люди, которые готовы защищать свою новую родину добровольно и с достоинством.
И третья, пожалуй, самая тонкая: личное послание Екатерине. Потёмкин знал императрицу лучше, чем кто бы то ни было. Она сама пришла к власти в мире, где правили мужчины. Командовала армиями, вела войны, управляла огромной страной. Вид женщин в военной форме должен был тронуть её не как государыню, а как женщину. Вызвать отклик, который никакой парад гвардейцев вызвать не способен.
В этом был весь Потёмкин. Он метил не в разум, а в сердце.
Настал день встречи. Конец мая 1787 года, кортеж императрицы приближался к Балаклаве по дороге, петляющей между холмами.
Утро выдалось солнечным и жарким. Море внизу сверкало так, что больно было смотреть. Ветер доносил запах полыни и прогретой земли, а тени от облаков медленно ползли по склонам, как стадо невидимых животных.
На пригорке перед городом стояла Амазонская рота. Женщины в две шеренги: бархатные юбки, зелёные куртки, белые тюрбаны с перьями, которые слегка покачивались на ветру. Штыки ловили солнце и бросали слепящие блики. Ни одна не шевелилась.
Елена Сарандова стояла впереди строя. Чувствовала, как пот стекает по спине под курткой, как колотится сердце. Но лицо оставалось спокойным. Она знала: если дрогнет командир, дрогнут все.
Карета императрицы показалась из-за поворота. Замедлила ход. Остановилась.
Несколько мгновений ничего не происходило. Потом дверца открылась, и Екатерина вышла на крымскую землю.
Ей было пятьдесят восемь. Она давно не была молода, но держалась с достоинством, которое приходит только с настоящей властью. Взгляд скользнул по строю, и в глазах мелькнуло удивление, неподдельное, живое.
Елена подала команду, и голос её прозвучал звонко, чётко: «На караул!»
Ружья одновременно взлетели к плечам. Движение оказалось слаженным, почти безупречным, если не считать лёгкого замешательства в правом фланге, где одна из молодых гречанок на мгновение замешкалась.
Последовал салют. Залп ударил в уши, несколько лошадей в свите шарахнулись в сторону, едва не сбросив седоков. Белый дым поплыл над строем, на секунду скрыв женщин от глаз.
Когда дым рассеялся, Екатерина стояла на том же месте. Не вздрогнула. Только улыбнулась.
Что было дальше, описано в нескольких источниках, и детали немного расходятся. Но суть одна.
Екатерина подошла к Елене Сарандовой. Какое-то время они стояли друг напротив друга: императрица великой державы и жена греческого капитана. Две женщины, за каждой из которых стояла своя сила и своя правда.
Екатерина медленно сняла с пальца бриллиантовый перстень и надела его Елене на руку. На всю роту императрица пожаловала десять тысяч рублей. Для маленькой Балаклавы, где годовой доход семьи исчислялся десятками рублей, это было целое состояние.
Потёмкин наблюдал за сценой чуть поодаль. И выражение его лица говорило яснее любых слов: расчёт оправдался.
Иностранные дипломаты не скрывали изумления. Принц де Линь потом напишет в мемуарах об Амазонской роте как об «одном из самых необычных зрелищ» в своей жизни. Граф де Сегюр упомянет этот эпизод с нескрываемым восхищением и добавит, что подобного не встречал нигде в Европе.
Весть о крымских амазонках разнеслась по столицам. Газеты писали о них, при дворах судачили о невиданной преданности подданных русской императрицы. Маленькая Балаклава на несколько месяцев стала едва ли не самой обсуждаемой точкой на карте.
Потёмкин получил ровно тот эффект, которого добивался. Но за парадным блеском скрывалось кое-что, о чём предпочитали не говорить.
После отъезда Екатерины Амазонскую роту распустили. Тихо, без церемоний, практически сразу. Женщины сдали ружья, сняли форму с золотым галуном и вернулись к своим будничным обязанностям.
Снова стирка и готовка. Дети, огород, бесконечные хлопоты. Жизнь, в которой нет места белым тюрбанам со страусиными перьями.
Десять тысяч рублей разделили между участницами. Каждая получила свою долю: кто-то потратил на хозяйство, кто-то отложил на приданое дочери. Форму, судя по всему, забрали обратно в казну. Ни одна из женщин не оставила мемуаров и не записала своих впечатлений о том дне. Грамотных среди них, скорее всего, и не было.
Елена Сарандова осталась в Балаклаве. Дальнейшая её судьба почти не прослеживается по документам. Мы знаем о ней ровно столько, сколько уместилось в один день: тот день, когда она стояла перед императрицей с бриллиантовым перстнем на руке. Всё остальное растворилось в архивной пыли.
Самое горькое вот в чём. Все эти женщины вложили силы, время и нервы в подготовку. Научились тому, чему их никто раньше не учил. Преодолели страх, насмешки, неуверенность. А потом просто оказались не нужны.
Для Потёмкина они были декорацией. Яркой, впечатляющей, мастерски поставленной, но всё равно декорацией.
Историки до сих пор спорят о том, как оценивать этот эпизод. Одни считают, что Амазонская рота была чистой показухой, частью грандиозного «потёмкинского» мифа. Другие возражают: женщины реально тренировались, реально стреляли, реально произвели впечатление на иностранцев. Какая же это показуха, если за ней стоит настоящий труд?
Правда, как часто бывает, где-то посередине. Замысел был политическим. Исполнение было человеческим.
Знаете, что цепляет меня в этой истории больше всего?
Не размах Потёмкина. Не реакция Екатерины. Не бриллиантовый перстень и не парадная форма.
Меня цепляет Елена Сарандова. Женщина, которая не просила эту роль, но приняла её с таким достоинством, что заслужила уважение самой императрицы. Она могла отнестись к приказу формально. Могла просто выстроить женщин кое-как и отрапортовать. Но сделала больше: сумела превратить растерянных домохозяек в отряд, от которого у европейских дипломатов перехватило дыхание.
Ей никто не поставил памятника. Её имя не вошло в учебники. Историки спорят даже о фамилии: одни пишут «Сарандова», другие «Шиданова». Но в тот майский день 1787 года она стояла перед Екатериной Великой и не дрогнула.
Мне кажется, этого достаточно.
Потёмкинские деревни давно стали символом показухи и пустых обещаний. Но Амазонская рота не была обманом. За красивым фасадом стояли живые женщины с реальной храбростью. Пот на тренировочном плацу был настоящим. Синяки от ружейной отдачи были настоящими. И волнение перед встречей с императрицей тоже было настоящим.
Может быть, для Потёмкина это была всего лишь блестящая политическая постановка. Может быть, он думал только о впечатлении на Екатерину и европейских послов. Но сами женщины, стоя на крымском пригорке с ружьями в руках, чувствовали совсем другое.
Они чувствовали гордость. За себя. За то, что смогли. За то, что не отступили.
А бриллиантовый перстень на руке Елены Сарандовой сверкал не только потому, что его подарила императрица. Он сверкал потому, что был заслужен.
Как вы думаете?