Когда четырнадцатилетняя немецкая принцесса впервые переступила порог русского дворца, никто из присутствующих не ахнул от восторга. Худенькая, бледная, с вытянутым лицом и острым подбородком. Никакого сравнения с ослепительной Елизаветой Петровной, которая в те годы считалась первой красавицей Европы. И всё же эта девочка заставила целый континент говорить о своей красоте. Как ей это удалось?
Она сама не питала иллюзий насчёт своей внешности. В мемуарах будущая императрица описывала себя с обезоруживающей честностью: «Я никогда не считала себя красавицей, но я умела нравиться, и полагаю, что в этом была моя сила». Эти слова многое объясняют.
София Августа Фредерика, так звали Екатерину при рождении, прибыла в Россию в феврале 1744 года. Четырнадцать лет, крохотное немецкое княжество Ангальт-Цербст, скромное приданое. Ни блеска, ни славы. Мать привезла дочь с единственной целью: выдать замуж за наследника русского престола Петра Фёдоровича.
Реакция при дворе оказалась сдержанной. Елизавета Петровна, правившая тогда Россией, обладала яркой, пышной, неоспоримой красотой, которая не нуждалась в объяснениях. Высокая, статная, с огромными глазами и роскошными волосами. На её фоне юная принцесса откровенно терялась.
А потом случилось кое-что неожиданное.
Перед вами зал Зимнего дворца в разгар зимы. Свечи отражаются в зеркалах, свет дрожит на позолоченных карнизах. Пахнет воском, духами и чуть-чуть морозом, который просачивается сквозь тяжёлые оконные рамы. Музыканты настраивают инструменты, придворные негромко переговариваются, поглядывая на двери.
И вот входит она.
Ни ожерелья, способного затмить наряд императрицы, ни платья от лучшего портного Парижа. Зато было кое-что другое. Все, кто оставил записи о первых годах Екатерины в России, отмечают одну общую деталь: глаза. Голубые, яркие, необыкновенно живые. Они не просто смотрели. Они слушали. Когда Екатерина разговаривала с человеком, она глядела так, словно он единственный важный человек в зале.
Французский дипломат барон де Бретёй, побывавший в Петербурге в 1760-х, записал в дневнике, что при первой аудиенции его поразила не роскошь двора. Его поразило лицо императрицы. Точнее, выражение этого лица. «Она обладает искусством казаться прекрасной», написал он.
Заметьте: не «быть», а «казаться». Разница принципиальная.
Что же видели современники, глядя на Екатерину? Давайте соберём их свидетельства, словно кусочки мозаики.
Граф де Сегюр, один из самых наблюдательных мемуаристов XVIII века, описывал её так: лоб высокий и открытый, нос чуть великоват (он деликатно назвал его «орлиным»), губы тонкие, подбородок тяжеловат. По меркам любой эпохи это далеко не портрет классической красавицы.
Но тот же Сегюр добавлял: при всём этом она производила впечатление обворожительной женщины. Глаза, улыбка, осанка, голос создавали образ, который невозможно забыть.
Станислав Понятовский, будущий король Польши и один из возлюбленных Екатерины, вспоминал её молодой: «Чёрные волосы, ослепительная белизна кожи, живой румянец, необыкновенно выразительные голубые глаза». Тут нужно уточнение. Волосы Екатерины разные мемуаристы описывали по-своему: от каштановых до почти чёрных. Она носила пудру, как и все при дворе, а естественный цвет упоминался лишь вскользь.
А вот что любопытно. Понятовский, влюблённый и пристрастный, рисует красавицу. Сегюр, дипломат и аналитик, видит женщину с неправильными чертами, но невероятным обаянием. Кто из них ближе к правде?
Думаю, оба. Просто замечали разное.
Портреты добавляют ещё один слой к загадке. Рассматривали ли вы когда-нибудь работы Фёдора Рокотова, Вигилиуса Эриксена или Иоганна Баптиста Лампи? На каждом холсте Екатерина выглядит чуть иначе.
Рокотов написал её в 1763 году, сразу после коронации. Молодая, свежая, с мягким овалом лица и лёгкой полуулыбкой. Взгляд прямой и спокойный. Эриксен запечатлел её позже: на его полотнах больше величия, больше дистанции между зрителем и государыней. Лампи, работавший уже под конец правления, показал полную, но царственную женщину с волевым лицом.
Какой портрет настоящий? Все. Потому что Екатерина обладала редким даром. Она становилась разной в зависимости от собеседника, обстоятельств, минутного настроения. Не притворялась, а именно становилась. И это сводило с ума каждого, кто пытался ухватить её образ.
Теперь, что скрывалось за чертами лица. О вещах, которые не разглядишь на портрете.
Голос. Современники называли его приятным, чуть низковатым. Екатерина говорила ровно, никогда не срывалась на крик в присутствии послов. При этом умела вложить в одну фразу столько оттенков, что собеседник ощущал себя то обласканным, то мягко предупреждённым.
Осанка. Ростом она не выделялась: не высокая и не маленькая. Но держалась так, что казалась выше всех в зале. Это не случайность. Годами она оттачивала каждое движение: как входить в комнату, как поворачивать голову, как сидеть на троне. Жесты выглядели совершенно естественными, хотя за этой лёгкостью стоял кропотливый труд.
Руки. Несколько мемуаристов особо отмечали кисти: белые, с длинными тонкими пальцами. Екатерина любила жестикулировать в разговоре, и каждое движение рук добавляло словам выразительности.
И ещё кое-что, на мой взгляд, очень важное. Улыбка. Екатерина улыбалась часто и охотно. В XVIII веке, когда монархи считали нужным хранить на лице ледяное величие, это выглядело почти революционно. Она одаривала улыбкой придворных, послов, слуг, гвардейцев. И каждый чувствовал, что улыбка адресована лично ему.
Один эпизод, на мой взгляд, объясняет больше любого портрета. Ночь дворцового переворота 1762 года. Екатерина надела мундир Преображенского полка, села верхом и встала перед строем гвардейцев. Тридцать три года, бессонная ночь, тревога в каждом вдохе.
Но солдаты увидели другое. Перед ними оказалась женщина, излучавшая силу и решимость. Прямая спина, твёрдый взгляд, голос без единой дрожи. Гвардейцы, привыкшие к блеску дворцовых залов, вдруг увидели командира. И пошли за ней без колебаний.
Эта сцена говорит о внешности Екатерины больше, чем десять мемуаров. Она умела выглядеть так, как требовал момент. На балу очаровывала мягкостью, перед армией сверкала сталью, в кабинете поражала учёностью. Не маска, не игра. Навык проявлять именно ту грань себя, которая нужна здесь и сейчас.
Каждое утро начиналось одинаково. Просыпалась в шесть, иногда в пять. Растирала лицо кусочком льда. Сама варила крепчайший кофе, используя столько зёрен, сколько иному хватило бы на пять чашек. Современники удивлялись этой привычке.
Потом садилась за письменный стол. Письма, указы, мемуары. Читала философов, экономистов, юристов. К моменту, когда двор просыпался и начинал прихорашиваться, императрица уже несколько часов работала. В этом тоже крылась часть её загадки.
Когда она появлялась перед людьми, в ней чувствовалась наполненность. Не нарядная оболочка, а личность с мыслями, планами, знаниями. Окружающие ощущали это интуитивно, даже не умея сформулировать словами. Смотрели на неё и видели не просто лицо. Видели масштаб.
А вот интересно, почему одни люди запоминаются с первого взгляда, а другие растворяются в толпе? Екатерина нашла ответ ещё в юности. Скорее чутьём, чем разумом.
Приехав в Россию, она не имела ничего: ни денег, ни связей, ни ослепительной наружности. Зато обнаружились острый ум и абсолютная готовность учиться. Она освоила русский так, что через несколько лет говорила свободно, пусть и с лёгким акцентом до самой смерти. Приняла православие. Изучила этикет двора лучше многих русских аристократок.
Человек, настолько глубоко погрузившийся в чужую культуру, меняется не только внутренне. Походка обретает уверенность, взгляд приобретает глубину, жесты наполняются смыслом. Екатерина не играла роль русской государыни. Она стала ею задолго до того, как получила корону.
Елизавета Петровна, при всей природной красоте, часами возилась с нарядами и причёсками. В её гардеробе насчитали пятнадцать тысяч платьев (задокументированный факт, а не легенда). Екатерина тоже одевалась роскошно, когда протокол того требовал. Но подлинным её оружием служили вовсе не ткани и драгоценные камни.
Дени Дидро, великий французский философ, прибыл в Петербург зимой 1773 года. Ему шёл шестьдесят первый год, он болел и тяжело переносил русскую стужу. Несколько месяцев подряд они с императрицей вели долгие беседы. Почти каждый день.
Потом Дидро написал друзьям, что поражён. Не дворцом, не армией, не богатствами. Женщиной, сидевшей рядом. Она рассуждала о философии, литературе, экономике и праве. Спорила, шутила, соглашалась и тут же возражала заново. Философ признался: он чувствовал себя с ней не как подданный перед государыней, а как равный. Для мыслителя эпохи Просвещения комплимента выше просто не существовало.
И знаете, что меня поражает? Описывая те встречи, Дидро говорил о выражении её глаз, о переменах лица во время беседы, о её заразительном смехе. По сути, он описывал красоту. Только эта красота рождалась не снаружи. Ум проступал через черты лица, делая их прекрасными.
С годами внешность менялась, как и у каждого живого человека. К пятидесяти Екатерина располнела. Тонкая талия молодости уступила место величавой полноте, вполне соответствовавшей вкусам эпохи.
Шарль Массон, служивший при русском дворе, оставил подробное описание. По его словам, императрица к семидесяти была грузной, но по-прежнему держалась прямо. Морщины покрыли лицо, а глаза оставались такими же живыми, как в молодости. Умение очаровывать никуда не делась.
Вот что трогает меня в этой судьбе больше всего. Красота, выстроенная на молодости и правильных чертах, рано или поздно уходит. Это закон природы, обойти который не удалось никому. Но Екатерина возвела своё обаяние на совсем другом фундаменте: на уме, на умении слушать, на способности сделать каждого собеседника значимым. А это не стареет.
Так была ли она красива? Если мерить строгими канонами, нет. Нос великоват, подбородок тяжёл, рот маловат. Ни один искусствовед не поставит её портрет в ряд признанных красавиц столетия.
Но вот парадокс: люди, знавшие Екатерину лично, раз за разом называли её «прекрасной», «обворожительной», «неотразимой». Они описывали не черты лица. Они описывали впечатление, энергию, свет в глазах, от которого невозможно отвернуться.
Может быть, именно в этом и кроется настоящая красота? Не в пропорциях, не в цвете глаз, не в изгибе бровей. А в том, что человек делает со всем, что ему дано. Как живёт в своём теле. Как наполняет его смыслом, характером, теплом.
Я вспоминаю Екатерину всякий раз, когда слышу разговоры о стандартах внешности. О фильтрах, пластической хирургии, погоне за идеальными пропорциями. И перед глазами встаёт худенькая немецкая принцесса, приехавшая в чужую страну без единого козыря.
Она не пыталась стать красивее. Она поступила мудрее: стала интереснее, глубже, сильнее. И когда люди смотрели на неё, они видели именно это. Ум, волю, обаяние, жажду жизни. Лицо оставалось лишь рамкой для картины, написанной изнутри.
Екатерина Великая, возможно, и не была красавицей в привычном понимании. Но она стала чем-то большим: женщиной, которую невозможно забыть. Пожалуй, это ценнее любой красоты.