Октябрь 1791 года. Бессарабская степь, пропахшая полынью и сухой землёй. Человек, который построил флот, присоединил Крым и основал десятки городов, умирал прямо на обочине дороги. Его вынесли из кареты и уложили на расстеленный ковёр, потому что дальше ехать он уже не мог.
Звали этого человека Григорий Александрович Потёмкин. И если спросить любого знатока русской истории, кем он был, ответы разойдутся до полной противоположности. Гений. Казнокрад. Герой. Авантюрист. Строитель империи и расточитель казны в одном лице.
Всё началось в 1762 году, когда двадцатитрёхлетний гвардейский офицер из небогатого смоленского дворянства попал на глаза будущей императрице. Екатерина готовила дворцовый переворот против мужа, Петра III. Ей нужны были верные люди. Потёмкин оказался одним из них, причём не просто верным, а яростно преданным.
Он не был красавцем в привычном понимании. Высокий, крупный, с густыми бровями и пронзительным взглядом из-под тяжёлых век. Позже он потеряет один глаз, и его облик станет ещё более запоминающимся, даже пугающим. Но Екатерину привлекла не внешность. Её поразил его ум.
«Этот человек мыслит масштабнее всех, кого я знала», напишет она позднее в одном из писем. И это не было лестью самой себе за удачный выбор. Потёмкин действительно думал категориями империй, морей и целых народов. Там, где другие фавориты просили поместья и ордена, он просил армии и территории.
Впрочем, поместья и ордена он тоже не забывал. Но об этом чуть позже.
Их роман начался только в 1774 году, через двенадцать лет после первой встречи. За это время Потёмкин успел отличиться в русско-турецкой войне, получить генеральский чин и заработать репутацию человека отчаянной, почти безрассудной храбрости.
Он лично вёл солдат в атаку под огнём турецких пушек. Ядра свистели над головой, земля вздрагивала от взрывов, а он шагал впереди, будто на утренней прогулке по парку. Солдаты обожали его за это безумное бесстрашие. Офицеры крутили пальцем у виска, но не могли не уважать.
Екатерина получала донесения о его подвигах и всегда убеждалась: вот он, человек, способный на великие дела. Не просто фаворит для утешения одиноких вечеров. Партнёр. Соправитель. Тот, кому можно доверить судьбу целой империи.
Когда Потёмкин приехал в Петербург и вошёл в покои императрицы, между ними словно пробежала молния. Елизавета Английская когда-то говорила, что правительница не может позволить себе любовь. Екатерина доказала обратное.
За первые два года при дворе Потёмкин получил столько, сколько иные вельможи не получали за целую жизнь. Титул князя Священной Римской империи. Должность генерал-губернатора Новороссии. Президентство в Военной коллегии. К этому прилагались звания, ордена, земли, тысячи крепостных.
Молва при дворе шипела: фаворит обирает казну. И во многом молва была права.
Потёмкин тратил деньги с таким размахом, что у казначеев темнело в глазах. Он заказывал сервизы из чистого золота. Устраивал пиры на сотни персон, где подавали устриц, шампанское и ананасы, привезённые через полконтинента. Его Таврический дворец в Петербурге сверкал зеркалами, мрамором и позолотой. Только на этот дворец казна потеряла около 400 тысяч рублей. По меркам XVIII века на эти деньги можно было содержать армейский корпус несколько месяцев.
Но вот что любопытно. Каждый рубль, потраченный на роскошь, Потёмкин умудрялся как-то объяснить. Пир? Дипломатический приём для иностранных послов, укрепляющий престиж империи. Дворец? Резиденция для государственных нужд, не меньше. Золотой сервиз? Ну, тут оправдания заканчивались, но Екатерина лишь качала головой и улыбалась.
«Он сорит деньгами, как ребёнок», писала она барону Гримму. «Но при этом строит то, что другие даже представить себе не способны».
А строил Потёмкин и правда невероятное.
В 1783 году Крым вошёл в состав Российской империи. Без единого выстрела. Потёмкин добился этого путём сложнейших переговоров, дипломатических интриг, осторожных подкупов и железного терпения. Там, где военачальники предлагали штурм, он предлагал разговор. Где дипломаты разводили руками, он находил нужные слова и нужные суммы.
Крым стал его любимым детищем. Он основал Севастополь. Город славы. Потёмкин точно знал, что делал, когда давал это название.
Черноморский флот появился почти из ничего. Где раньше плескались рыбацкие лодки и турецкие галеры, теперь стояли русские линейные корабли. Херсон, Николаев, Екатеринослав. Города росли один за другим, и в каждом была верфь, крепость или порт. Иногда всё сразу.
Стоило это безумных денег. По разным подсчётам, освоение Новороссии и Крыма обошлось казне более чем в 50 миллионов рублей за десять лет. Астрономическая сумма, от которой у современников перехватывало дыхание. Критики Потёмкина подсчитывали убытки и скрежетали зубами.
А потом случилась история, которая преследует его имя до сих пор. Знаменитые «потёмкинские деревни».
В 1787 году Екатерина отправилась в грандиозное путешествие по южным землям, чтобы своими глазами увидеть, куда ушли казённые миллионы. Это была не просто поездка. Целая экспедиция с тысячами сопровождающих, иностранными дипломатами и роскошными галерами на Днепре.
Потёмкин готовился к визиту, как к военной операции. И вот тут начинаются споры, которые не утихают уже больше двух столетий.
Саксонский дипломат Георг фон Гельбиг позже напишет, что вдоль пути следования императрицы стояли бутафорские деревни. Раскрашенные фасады без настоящих домов за ними. Толпы «крестьян», согнанных из дальних мест для массовки. Стада скота, которые перегоняли ночью от одной «деревни» к другой, чтобы создать видимость изобилия.
Красивая история. Настолько красивая, что в неё поверил весь мир. Выражение «потёмкинские деревни» вошло в десятки языков и стало символом показухи.
Но была ли это правда?
Современные историки относятся к этой легенде скептически. Саймон Себаг-Монтефиоре, написавший подробнейшую биографию Потёмкина, прямо указывает: города были настоящими. Флот существовал. Крепости стояли. Да, Потёмкин украшал маршрут императрицы, развешивал гирлянды и расставлял триумфальные арки. Конечно, он хотел произвести впечатление. А какой руководитель не хочет показать проверяющему результат в лучшем свете?
Но между украшательством и полной фальсификацией лежит пропасть.
Принц де Линь, путешествовавший вместе с Екатериной, писал без обиняков: «Я видел настоящие дома, настоящих людей и настоящие корабли. Тот, кто выдумал историю о деревнях-декорациях, сам никогда не бывал южнее Петербурга».
Так почему же миф оказался живучее правды? Возможно, потому что зависть работает лучше любой пропаганды. У Потёмкина было слишком много врагов при дворе, и каждый из них с наслаждением повторял и приукрашивал этот слух.
При дворе Потёмкина ненавидели многие. Завидовали его влиянию на императрицу, его неограниченному доступу к казне, его власти над южными территориями. Придворные шептались по углам, строчили доносы, плели интриги. Братья Зубовы, новые фавориты Екатерины, открыто мечтали о его падении.
Потёмкин знал обо всём этом. Реагировал своеобразно.
Он мог неделями лежать в халате на диване, грызть редиску и не принимать вообще никого. Депрессии накатывали волнами, тяжёлыми и беспросветными. Он то горел бешеной энергией, управляя одновременно десятками проектов на разных концах империи, то впадал в чёрную тоску и не вставал с постели сутками напролёт.
Екатерина терпела. Она понимала то, чего не понимали остальные: гениальность и душевная стабильность редко уживаются в одном человеке. В её письмах к Потёмкину, а их сохранилось больше тысячи, сквозит поразительная нежность. «Мой дорогой друг», «голубчик», «батенька мой». Она обращалась к нему так, будто он был не подчинённым, а самым близким существом на земле.
Впрочем, он таким и был.
Многие историки убеждены, что Потёмкин и Екатерина тайно обвенчались. Прямых доказательств нет, но косвенных набирается целый ворох. Она называла его «мой супруг» в приватной переписке. Он позволял себе вольности, которые не сошли бы с рук ни одному царедворцу. И когда романтика между ними закончились, связь не оборвалась. Она превратилась во что-то большее, чем любовь. В союз двух людей, строивших одну страну.
Последняя война с Турцией вспыхнула в 1787 году. Потёмкин командовал русской армией на юге. Суворов, будущий величайший русский полководец, был его подчинённым.
И вот тут казна застонала по-настоящему.
Содержание армии, флота, крепостных гарнизонов на юге требовало колоссальных средств. Потёмкин запрашивал, и Екатерина давала. Иногда с ворчанием. Иногда с тяжёлым вздохом. Но давала, потому что понимала: отступить сейчас, это потерять всё, что было построено за десятилетие.
Взятие Очакова в 1788 году стоило тысяч солдатских жизней и миллионов казённых рублей. Критики обвиняли Потёмкина в том, что он слишком долго медлил с осадой. Он действительно не торопился. Не хотел бросать людей на штурм мощнейшей крепости, предпочитая измотать турок голодом и обстрелами. Гуманность? Нерешительность? Расчёт? Историки спорят до сих пор, и каждый находит аргументы в свою пользу.
Но Очаков пал. А за ним посыпались и другие турецкие твердыни.
К 1791 году Россия твёрдо закрепилась на черноморских берегах. Флот контролировал морские пути. Новые города из пыльных строительных площадок превращались в торговые центры. Всё, что Потёмкин задумал десятью годами раньше, обретало плоть и камень.
И именно в этот момент, когда триумф был уже в руках, болезнь свалила его.
Малярия, подхваченная в болотистых южных низинах, сжигала его изнутри. Он пытался лечиться, но организм, измотанный годами нечеловеческих нагрузок, бесконечных пиров и бессонных ночей, больше не мог сопротивляться.
В октябре 1791 года он ехал из Ясс в Николаев. Карета тряслась по разбитой дороге. Степной ветер врывался в окна, принося запах полыни и сухой пыли. Потёмкин задыхался. Пот заливал лицо, пальцы побелели, вцепившись в бархатную обивку.
«Хватит. Остановите», прошептал он еле слышно.
Его вынесли из кареты. Расстелили ковёр прямо на жёсткой степной траве, у обочины. Рядом суетились врачи, адъютанты, слуги. Кто-то пытался поднести воду, кто-то считал пульс. Но помочь уже было некому.
Он умер, глядя в бескрайнее степное небо. Ему было пятьдесят два года.
Когда Екатерина узнала о его смерти, она рыдала трое суток. Придворные были ошеломлены: императрица не плакала так даже по своим родственникам. Потому что она потеряла не фаворита. Не любовника. Не министра. Она потеряла вторую половину своего правления, руку, которая держала южный край империи.
«Кем заменить Потёмкина?» написала она в отчаянном письме. «Кто теперь будет думать за нас обоих?»
Заменить его так никто и не сумел.
После смерти Потёмкина подсчитали его долги. Они оказались чудовищными. Личные траты он смешивал с государственными так безнадёжно, что распутать этот клубок не смогли ни современники, ни потомки через сто лет. Где заканчивалось строительство линейного корабля и начинался заказ золотого кофейника? Где проходила граница между дипломатическим приёмом и обычной попойкой с друзьями?
Никто не знал. Потёмкин, возможно, тоже.
Он не считал деньги. Он считал результаты. Крым, флот, города, верфи, дороги, торговые пути, переселённые тысячи крестьян, засеянные поля, построенные храмы. Всё это стоило безумных сумм. И всё это осталось после него.
Вот в чём главный парадокс этого человека. Да, он разорял казну. Да, он жил с размахом, который шокировал даже привычных ко всему придворных. Но посмотрите на карту. Города, которые он основал, стоят до сих пор. Флот, который он создал из ничего, определил расстановку сил на Чёрном море на столетия вперёд. Территории, которые он присоединил, стали частью страны навсегда.
Как бы вы оценили человека, который потратил чужие миллионы, но оставил после себя наследие, пережившее века?
Это вопрос без простого ответа. И, может быть, именно в этом вечная притягательность Потёмкина. Он не вписывается в привычные рамки. Не герой и не злодей. Не бескорыстный слуга отечества и не бессовестный казнокрад. Что-то посередине, что-то сложное, противоречивое и очень, очень человеческое.
Екатерина понимала это лучше всех. В одном из последних писем к нему она написала слова, которые можно считать лучшей эпитафией для Григория Потёмкина: «Ты дал мне больше, чем взял. И это главное».
Возможно, она говорила не только о себе. Возможно, она говорила от имени целой страны, которую они строили вдвоём.