3. С той минуты, как в буднях Юры появилась любовница, жизнь перестала быть тяжёлой ношей. Юрию казалось, что всё встало на свои места, что он наконец обрёл то, чего так долго не хватало. Поднимаясь за Полиной по лестнице в ее квартиру, он чувствовал: душа, измученная годами одиночества, нашла своё убежище. Разве не о такой женщине — красивой, понимающей, чуткой — он мечтал с тех пор, как понял, что юношеские грёзы разбиваются о жестокую реальность? Ради этого счастья он больше не станет лгать. Он скажет жене Ирине всё прямо — и будь что будет.
Однако под утро, когда Полина, говорившая о чём-то, вдруг замолкла на полуслове и провалилась в глубокий сон, Юрий остался наедине с мыслями. Освободив руку, на которой лежала её голова, он уставился в потолок. Кровать жалобно скрипнула. Полина не проснулась — она дышала так тихо, будто её и не было в комнате. В углу зашевелился накрытый тряпкой попугай, переступил лапами по жёрдочке. Всё здесь было чужим и, как и дочь ее Мила, относилось к нему если не враждебно, то насторожённо. Юрий уже ждал рассвета, сам себе в этом не признаваясь.
Ближе к утру мысли его протрезвели. Хорошенько он разбежался! Скажет жене? Как будто кто-то звал его сюда насовсем... А Ирина? Сейчас, с высоты своего счастья, он особенно остро видел, как она жалка в своей приземлённости, в неумении подняться выше мелочной корысти. Ясно было: она выльет ушаты грязи и на него, и на Полину, и на их любовь, превратив всё в пошлость и стыд. Сказать сейчас — значит убить всё в зародыше.
Так он думал ночью. Но утром волна счастья снова подхватила его. Подходя к дому, он готов был даже снисходительно пожалеть Ирину. В конце концов, она не так уж молода. А Настюшка? Встречаться с дочкой по выходным, кормить мороженым и водить в парк? А потом, когда этого станет мало, — что потом? Она и так уже подросток почти, 11 лет!
Увидев враждебное лицо жены, открывшей дверь после нескольких звонков (ключ торчал изнутри), её спину, источавшую презрение, Юрий понял: сказать ей сейчас он не сможет. Ирина начала было: «Я же тебя предупреждала...», но, взглянув на него, полыхнула ненавистью и отвернулась, так ничего и не сказав. Плечи её сотрясались от рыданий. Чувствуя вину, Юрий пробормотал ей в спину:
— Я у Крылова ночевал...
Жена прошла на кухню, словно его не существовало. «Господи, если б она знала, как жалка сейчас в своём презрении», — подумал он. Вспомнив Полину, стряхнул чувство вины и тронул жену за плечо:
— Послушай, Ирина, ты же сама сказала ночевать у Крылова...
Она развернулась, смахнула его руку и зашипела, прикрывая дверь, чтобы не слышала возившаяся в ванной Настюшка:
— У Крылова? Нашёл дуру! Мне плевать, где ты был. В следующий раз можешь вообще не возвращаться. Завёл себе какую-то — чёрт с тобой. Но если это повторится на глазах у моего ребёнка — собирай вещи и катись!
Ослеплённый ненавистью к жене и к себе за мягкотелость, Юрий думал с тоской: удобнее момента для ухода не придумать. Она сама выгоняет его! Но самолюбие не могло не отозваться: она, Ирина, указывает ему на порог из его собственной квартиры, на которую он положил столько лет. «Не потерплю!» — говорит. Да он сам терпеть не станет ни секунды!
Он машинально собирался на работу. «Какая чушь, — думал он, глядя на тапочки, технику, привычки. — Отшвырнуть всё разом — и зажить новой счастливой жизнью!»
Хорошее расположение духа вернулось, стоило выйти из кухни. Он подмигнул Настюшке, собирающейся в школу, потрепал по голове, поймав себя на том, что уже прощается с ней. Побрился, принял душ, оглядел себя в зеркало. «Ишь, морда сияет. Неужели жена догадалась? Но главное — Полина, никто у меня этого счастья не отнимет!» Он сунулся в шкаф за чистой рубашкой и вспомнил тесную Полинину комнату, ревнивого попугая, Милу... Как-то там всё сложится? «Сложится, — поспешил он себя успокоить. — Всё будет прекрасно».
На работе уверенность окрепла ещё больше. Юрий был энергичен, дело горело в руках. Единственное, что он не мог заставить себя сделать — дойти до отдела Полины отдел. А номер телефона она ему дать отказалась. Казалось, все сразу догадаются, и то, что было между ними, станет пошлой интрижкой.
Как только они с Крыловым сошлись в курилке, Юрий, не удержавшись от самодовольной улыбки, сказал:
— Слушай, я сегодня у тебя ночевал, если что. Жене намекни.
Крылов всё понял, заржал так, что поперхнулся дымом. Юрий с удовольствием шарахнул его по спине.
— Во! Помни друга Крылова! Думал, Крылов лыка не вяжет? Крылов всё вяжет! Я же нарочно для вас всё устроил!
— Ладно, трепло, — остановил его Юрий. — Нарочно он! А как вдове ручку лобызал — тоже трезвый был?
Тут появились женщины из финансового отдела. Крылов, бросив сигарету, предложил вполголоса:
— Пойдём по коридору пройдёмся? — И, нагнувшись к Юрию, спросил: — Ну и как она? Правду говорят, что чужие всегда слаще?
«Господи, и это друг! — подумал Юрий. — Да ему морду бить надо! Что он поймёт в моём счастье?»
— Эй, Юра, — догонял его Крылов. — Обиделся? Да брось! — Он осекся, заглядывая в лицо. Юрий не выдержал, улыбнулся.
— Дурак ты, Крылов! Человек влюбился, а ты гадости говоришь!
— Влюбился? Приятно слышать!
Они дошли до конца коридора, остановились у окна.
— Ну и что теперь? — спросил Крылов. — Надеюсь, ты свою Ирину уже ввел в курс? Хватило тупости?
Юрий затряс головой, словно от боли. Сперва перед женой смалодушничал, теперь вот с Крыловым обсуждает — и снова пачкает то, что было ночью. Сказал угрюмо:
— Нет, не в курсе. Но будет. Я хочу уходить из дома.
— Ну, а я что говорю! — снова заржал Крылов. — Бросишь свою бабу с ребёнком, возьмёшь чужую с чужим дитём. Здорово! — Заметив, что Юрий помрачнел, он взял его за пуговицу: — Слушай, а на кой хрен тебе это, скажи по-честному?
Юрий вырвал пуговицу, ответил мрачно:
— Тебе не понять. Любовь, понял?
— Любовь! — передразнил Крылов. — Конечно, где нам с суконным рылом... Любовь — она на время, а жена навсегда. Покувыркались — и ладно. Тебе хорошо, ей хорошо — остальное само образуется. Всегда образовывалось.
Юрий не мог сердиться на Крылова. Тот говорил из своего опыта. И всё же в его словах было что-то, что требовало возражения. Левин вдруг вспомнил один день много лет назад. Тогда они только поженились с Ириной. Он ждал её в переулке, смотрел на тополиный пух, и жизнь казалась переполненной счастьем. Она выбежала в лёгком платье, просвечивающем на солнце... Потом они долго гуляли, и он мучительно ревновал её к встречным мужчинам. Что это было? Любовь? Или просто молодая плоть? Куда же всё подевалось? Растворилось в бытовых «надо», в тысяче мелких обид? Он вдруг почувствовал, что жена смотрит на него как на вещь, как на собственность, как на принадлежность устроенного ею быта. И это ощущение рабства оттолкнуло его навсегда.
И вдруг, будто провалившись в другое время, Юрий вспомнил, как однажды уже решался уйти. Несколько лет назад. Он часто выпивал тогда не от тяги к вину, а чтобы задержаться после работы и не идти в опостылевший дом. А дома самообман рушился, стоило вставить ключ в замок. И не из-за этого ли он, поначалу невзлюбивший было дочь, так привязался к Настюшке? Сам беззащитный, он чувствовал себя сильным, когда брал на руки это крохотное существо, любящее его без оговорок.
Потом Настюшка подросла, и Юрий больше всего любил гулять с ней. Дочь требовательно тянула его за руку, у неё всегда была своя цель. Иногда она сама останавливалась возле пивного ларька и смотрела снизу вверх, позволяя отцу выпить кружку-другую. И Юрий, стыдясь себя, пил, будто по обязанности, и покорно шёл за Настюшкой дальше — к гаражам. Её влекло туда с таким постоянством, что он понимал: нет в городе места интереснее. Там было много машин, вкусно пахло бензином, блестели на солнце разложенные на тряпицах инструменты.
В ту осень сбоку от гаражей, между ними и дорогой, вырос подсолнух — потерял кто-то семечко. Весь в пыли и гари, он выкинул бутон, и жёлтый цветок засветился среди городской клоаки. Они подходили к нему, и Настюшка долго стояла, вздыхая, тискала отцову руку, проверяя, любуется ли он вместе с ней.
В тот день они с Ириной поссорились так, что Юрий решил: всё, хватит! Он собрал Настюшку и пошёл с ней гулять. У пивной он клял баб, а дочка дёргала за полу: «Пап, пойдём!» Моросил дождь, сквозь который пробилось солнце. Разомлевший от пива, от жалости к себе, он нагнулся к дочке и спросил шёпотом: «Ты меня будешь помнить? Будешь?» Она молча кивнула, хотя вряд ли поняла вопрос. Ему показалось мало, он схватил её на руки, прижал, целовал толстую мордаху и всё спрашивал: «Будешь помнить?» Слёзы выступили на глазах. Перепуганная Настюшка тоже чуть не расплакалась, но вдруг потянулась к чему-то за отцовским плечом и сказала требовательно: «Подсолнусек?» Юрий обернулся — цветка не было. Он стоял на том же месте, но измочаленный, сломанный. Чья-то рука сломала подсолнух и кинула в лебеду. Настюшка горько заплакала. И Юрий, пронзённый её горем, ещё крепче прижал дочку к себе, бормоча: «Не плачь, маленькая моя. Папка тебя не бросит, никогда не бросит!»
Он тешил себя, что несёт крест ради Настюшки. Но сколько нести? И нужен ли он ей теперь, когда она уже не малышка?
Не в силах больше думать в одиночку, Юрий выскочил на улицу, позвонил Полине в отдел по внутреннему номеру. Её подозвали, он изменил голос, заговорил о поставках ерунды какой-то. Она сразу узнала, ответила деловито. Он хотел сказать, что не может жить, не видя её, что умрёт, но спросил своим голосом: «Тебе давно говорили, что ты самая прекрасная на свете?» Она счастливо выдохнула: «Повторите». Он повторил. Потом попросил выйти к скверу. Она замялась, спросила у начальницы.
Юрий кинулся одеваться и выбежал в сквер. Через несколько минут появилась Полина — бледная, с тенями под глазами, прекрасная в белом воротничке.
— Что случилось? — спросила она, целуя его. — Хороша я? Бабы мои уже принюхиваются... Ты не заболел?
Он жалобно сказал: «Не ходишь по коридорам офиса — хоть плачь». И приник к ней. Она оттолкнула: «Хватит. Увидят — шуму не оберёшься. Ну что, влетело дома?»
— Скандал, — ответил он. — Но всё ерунда. Главное — ты. Только прости, я не смог ей сказать...
Лицо Полины стало хмурым.
— Но я скажу, — заторопился он. — Обязательно.
— Нет, Юра, ничего ты не скажешь. И слава богу. Мне кажется, лучше нам сразу кончить. — Слёзы наворачивались на глаза. — Не хочу ломать чужую жизнь. И тебя терзать не хочу. Давай считать, что ничего не было.
Юрий не мог понять — огорчён он или рад. Душа, ещё вчера купавшаяся в золотом море счастья, снова оказалась вязко обволочена, лишена крыльев. Он поднял глаза — Полина смотрела печально и серьёзно. Но убить любовь одним желанием оказалось невозможно. Их тянуло друг к другу с неведомой силой — в коридоре, в буфете, на оптовом складе, куда он вызвался ехать, только б быть с ней рядом. Оттуда они, не сговариваясь, поехали к ней домой и бросились в объятия друг друга.
Наутро жена сказала:
- Я знаю, у тебя кто-то есть. Не надо врать. Я найду эту твою тваринку и устрою вам весёлую жизнь, ты меня знаешь.
Юрия резануло грубое слово. «Тваринкой» была его Полина. Он хлопнул дверью, слонялся по городу, не зная, что делать. Звонить Полине? Но у неё Мила. Жаловаться ей? Смешно. Перебраться к ней? Он страшился перемен — бросить квартиру, всё нажитое, Настюшку. Любовь — это праздник, а ну как кончится и начнутся будни? Прав Крылов? И чего хочет сама Полина? Может, оставить всё как есть? Если бы Ирина умерла... Он даже шлёпнул себя по губам: не надо!
Он позвонил Крылову. Тот вырвался от жены, и они встретились. Где — не помнил. Кажется, в занюханном баре, первом попавшемся, куда они спрятались от холода. Пили какой-то дрянной портвейн, пахнущий жжёной тряпкой, потом перешли на пиво.
— Старик, — сказал он Крылову, — мне жаль тебя, но ты ничего не понимаешь. Ты слепой и глухой. Когда меня осенила любовь...
Крылов, не обращая внимания на еще стучавшие от холода зубы, схлёбывал пиво мокрыми губами, вытирал рот рукой и кричал в самое ухо:
— Что ты заладил: любовь, любовь! Подцепила его какая-то мать-одиночка — он сразу поплыл! Скажи честно: у тебя бабы-то были, кроме жены?
— А то как же, — с усмешкой бывалого человека ответил Юрий, вспомнив вдруг однокурсницу в общаге. Только и были у него в послужном списке: та девчонка и после жена.
Крылов заржал, захрюкал, показывая на него пальцем, приглашая всех полюбоваться на его невинного друга.
Вечером Юрий едва держался на ногах. Жена молча окинула его взглядом и презрительно улыбнулась, скрываясь в своей комнате. По этой улыбке он понял: она заранее знала, что он сдастся, никуда не уйдёт. Он хотел ворваться, отхлестать её, показать, что он личность, но сообразил: раз она не кричит за пьянку, значит, воспринимает это как капитуляцию перед ультиматумом. У него хватило хитрости оставить её в этом убеждении. Ни слова не говоря, стыдливо дыша в сторону, в пол, он пристроился на голом диване и, забыв снять брюки, заснул, поджав застывшие ноги.
Подписывайтесь в МАКС "Пойдем со мной", чтобы читать рассказы первыми. Поддержите автора, пожалуйста!