4. После угроз жены их любовь стала скрытной, расчётливой. Юрий больше не рисковал оставаться у Полины на ночь. Теперь они встречались днём, в рабочее время, прикрываясь служебными отлучками. Каждый отпрашивался у своего начальника, а в итоге оказывался в её маленькой комнате, знакомой Юрию до последней трещинки на потолке.
— Ох, грешна я, батюшка, — шептала Полина, прижимаясь к нему. — Сама себя не понимаю.
Встречи стали редкими, но, как ни странно, радости приносили мало. Ласки были жаркими, слова — нежными, но чего-то не хватало. Какой-то естественной лёгкости. Будто оба ждали ещё чего-то, более важного, чем эти вороватые часы.
Как-то Полина купила ему домашние тапки. С неловкой шуткой — «пусть хоть малая твоя частичка здесь остаётся» — поставила их в прихожей, рядом со своими и Милиными. И оба смутились. Словно сговорившись, они избегали разговоров о будущем, будто наложили запрет даже на мысли о том, что будет дальше. Юрий испытывал от этого молчаливого сговора странное успокоение. Им хорошо. Зачем что-то менять? В конце концов, она сама говорила, что не хочет рушить чужую семью. Значит, и она не хочет перемен. Так ведь?
Но однажды Полина, всё так же спокойно и чуть удивлённо улыбаясь, обронила:
— Милка моя… смешная. Пристала на днях: что вы всё шоркаетесь по углам, уже поженились бы...
Юрий напрягся. Сейчас начнётся тяжёлый разговор, сейчас она спросит, что он намерен делать. Но Полина говорила без всякой хитрости, и лишь взгляд — ему показалось — теплился надеждой. Впрочем, она тут же перевела разговор на другое, словно смутившись. А Юрий запомнил.
В тот же день, когда Полина гремела на кухне посудой, в прихожую из школы вернулась Мила. Надо бы наладить с девочкой контакт, а то мало ли... Юрий доброжелательно улыбнулся, слегка коснулся рукой её куртки:
— Послушай, Мила…
Девочка вся перекосилась от брезгливости, отшвырнула его руку и прошипела, глядя прямо в глаза:
— Не смейте ко мне прикасаться! И вообще — не разговаривайте со мной. Ни стыда у человека, ни совести. Как я вас ненавижу… дядя.
Полина, почуяв неладное, прибежала с кухни:
— Что у вас? Мила?
— Я гулять пошла! — крикнула Мила, швырнула портфель в угол и выбежала на лестницу, бросив напоследок: — Адьёс!
— Вот чокнутая девчонка! — всплеснула руками Полина. — Что случилось-то, Юра?
«Спроси у своей…» — хотел сказать он, но сдержался. Угрюмо начал собираться домой, не пряча обиженного лица.
Странное дело: поначалу гнев на эту взбалмошную девчонку залил его целиком. «Мерзавка! — шептал он, одеваясь. — Какая мерзавка!» Но одновременно он чувствовал странное облегчение, словно Милина выходка сняла с души какой-то тяжкий груз, который давил и мешал жить спокойно. «Совесть! — усмехнулся он про себя. — При чём тут совесть? Вырасти сначала, паршивка, поживи одна с ребёнком. Вот тогда и поговорим про совесть!»
— Ну, Юра, — взволнованно заговорила Полина, прижимаясь к нему, заглядывая снизу вверх. — Подожди, поешь и пойдёшь…
Она привычно поправила ему воротник, провела руками по спине. Но эта обычная ласка была ему неприятна. «Нет уж! — подумал он. — Оставаться здесь?! Она ещё на что-то надеется, ждёт, что мы будем жить вместе. С такой-то дочкой? Благодарю покорно!»
Стараясь не смотреть на Полину, он уставился куда-то ей в висок и вдруг с удивлением заметил, что кожа там начинает увядать, стала пористой, серой. «Господи, о чём ты думаешь? — одёрнул он себя. Он попытался посмотреть на неё теплее, но Полина, видимо, прочитала что-то в его глазах, в его закрытой позе, опустила руки и отступила назад.
— Ну ладно, Полина… — с трудом выговорил он. — Я пойду.
Она только пожала плечами. Не смотрела на него. Он ещё немного подождал — вдруг она спросит, что между ними и Милой произошло, вдруг признает его правоту, накажет дочь. Может, удержит. Но Полина молчала. Тогда, обиженный уже и на неё, и на весь её дом, и на судьбу, Юрий закрыл за собой дверь.
Они встречались ещё не раз, но что-то с того дня надломилось. Юрий знал, что она скучает, ждёт его с тем же нетерпением. Они по-прежнему бросались друг к другу, шептали ласковые слова, но через полчаса его присутствие начинало её тяготить. Она становилась задумчивой, отстранённой, а иногда — он замечал это с паническим страхом — почти пренебрежительной. Словно она уже вынесла о нём окончательное суждение, и суждение это было не в его пользу.
— Какой же ты планировщик, Юра, — говорила она вдруг ни с того ни с сего. И это больно ранило самолюбие, хотя всего две недели назад он сам жаловался, что ошибся в выборе профессии.
А ей словно доставляло удовольствие делать ему больно. «Какой ты толстый», «Ну что ты как младенец», «А ведь ты трус, Юра, да?» — спрашивала она с милой, но напряжённой улыбкой, когда они вспоминали первую встречу. — Ты меня обнять-то боялся тогда. Я ждала, когда ты осмелеешь, готовилась к отпору... А он всё жмётся. Да и обнял сзади, на всякий случай, чтобы по физиономии не схлопотать. Признайся — боялся ведь?
Юрия обидело не столько «трус», сколько само это рассуждение. Ничего он не боялся! Он не хотел обидеть её — вот чего боялся. Но разве это трусость? Однако из «сильного, надёжного» он был низвергнут в жалкого труса, не способного увлечь женщину.
Он вскочил, собираясь хлопнуть дверью и уйти навсегда. Полина лежала на спине нагая, закинув руки за голову, и весело смотрела на него, не думая удерживать. «Какая красивая, — подумал он. — Какая маленькая и какая сильная». И сел обратно на край постели.
— Ну что мы друг друга мучим, Полина?
— Знаешь, — ответила она, глядя в потолок, — всё хочу тебе сказать, что не люблю тебя, и никак не получается. А ты не помогаешь. Надо бы нам кончить всё это, а? — Она забормотала низким, незнакомым голосом, положив его руку себе на живот: — Юра, радость моя... Ну я-то, грешная баба, всё тяну. А ты? Ты ведь давно знаешь, что не быть нам вместе. Будь хоть раз мужиком, скажи честно. Я же ничего от тебя не требую.
— Ну что ты, — слабо возразил Юрий, чувствуя, что словам нечем подкрепиться. Он хотел сказать про дочь ее Милу, про неуютность её дома, но сказал вдруг другое — пожалел её: — Неужели тебе плохо со мной? Разве я не делаю тебя счастливее?
И тут случилось неожиданное. Она резко села, отшвырнула его руку и сказала насмешливо:
— Только посмотрите на него! Сколько самодовольства! Он меня, видите ли, осчастливил! Подобрал мать-одиночку и дал ей счастье. Спасибо, премного благодарны.
Она подтянула одеяло, устроилась поудобнее.
— Всё у нас прояснилось, да? Ты приходишь сделать меня счастливой, я с благодарностью принимаю благодеяние. О чём ещё мечтать? Не рыпайся, не требуй ничего. Так ведь ты думаешь?
Она рассмеялась странным смехом, лицо перекосила дрожащая гримаса, словно она ждала неминуемой смерти.
— А это не так, мало мне такого «счастья», — довершила она хрипло. — Кончились наши юные забавы. Адьёс, как говорит моя дочка.
— О чём ты? — пробормотал он, кладя руку ей на плечо.
— Объяснить тебе? — Она нервно обвела рукой комнату — с разобранной постелью, ненужными книгами, попугаем, с ним, замершим в ожидании. — Скажи-ка, тебе ни разу не приходило в голову, что я могу от всего этого счастья забеременеть? И что тогда с ним делать?
Этого Юрий никак не ждал. Как обожжённый, отдёрнул руку.
— Ну вот, а ты говоришь — счастье, — прохрипела она и вдруг зарыдала, потянув его к себе на грудь. — А ты говоришь — любовь. Я, знаешь ли, не дама с собачкой — собачки-то у меня и нет.
«Зато попугай есть», — подумал Юрий, но промолчал.
Он лежал на её груди, и мысли лихорадочно метались: «Ребёнок? Или она так, к примеру? Нет, не может быть, чтобы она, взрослая, умная, не позаботилась. Знает же, что у меня жена, семья — о чём она думала? Неужели и она такая же, как все? Но если даже так — неужели не понимает, что общий ребёнок нам сейчас ни к чему? Да разве это сложность сейчас? Аборт дело на полчаса... Главное, убедить ее, что другого выхода нет.»
Он попытался приподнять голову, улыбнуться, но она снова придавила его.
— Вот видишь, Юра, — повторила она чужим голосом, — а ты всё про любовь. Какая ж это любовь?
— Да что ты говоришь! Раз ребёнок — значит, ребёнок, если ты его хочешь. Я что? Только вот… - скрипнул он зубами.
Она закрыла ему рот ладонью. Он воспринял это как ласку, кинулся целовать её руку, лицо, не замечая, что она бесчувственна и не отвечает. Он лепетал, что уйдёт из дома, что одна лишь она может его понять, что всё будет хорошо. Только вот… Тут он обжигался и не мог выговорить это «только». Он надеялся, что она сама понимает: ребёнок им не ко времени.
— Ну ты даёшь, Юра, — сказала она, оттолкнув его. — Какой же ты… Ты что, и вправду подлец?
Подлецом он себя не чувствовал. Несчастным, запутавшимся, но очень симпатичным — вот кем. Он сел на постель, сказал с невесёлой улыбкой:
— Ну вот, теперь подлеца схлопотал. То Милка твоя, понимаешь, говорит, что совести у дяди Юры нет, а мамаша — так та вообще подлецом наградила.
— Так и сказала: совести нет? — с какой-то злорадной радостью воскликнула Полина. — Молодец, девчонка! Правильно жизнь поняла. Не то что мама-дура. Так вас, паразитов, и надо. А то вы, мужики нынешние, только что не хрюкаете — вот у вас совесть салом и заплыла.
И снова зарыдала, рухнув ему на грудь:
— Ох, как жалко мне с тобой расставаться! Ведь я и вправду тебя полюбила, дура. Юра, Юрочка!
Он, уже чувствуя свою силу, забыв испуг, думал только о том, как бы поскорее выбраться отсюда. Снисходительно гладил её по голове, уговаривал:
— Ну будет, полно. Образуется всё.
— Ах, Юра, — простонала она, подняв заплаканные глаза. — Не верь мне, дуре. Ты не подлец. Ты самый сильный, самый умный. Это я со злости наговорила. Что нет нам счастья. Так мне и надо, не зарься на чужого мужика. Только ты не забывай, что я есть, ладно? Слышишь?
И, оттолкнув его, снова бросилась лицом в подушку.
Лишь потом понял Юрий, что она прощалась с ним навсегда. Сначала его не насторожило, что она не появляется в коридоре, что сухо здоровается и не остаётся наедине. В телефоне и всех мессенджерах она его заблокировала. Он даже обрадовался передышке от этой тяжёлой связи. Но вскоре затосковал.
«Я тебя мучить не стану», — вспомнил он слова Полины и понял, что у неё началась новая, не зависящая от него жизнь. Он всё ещё не хотел верить, что тот день был последним. Но она ловко исчезала после работы, либо шла с кем-то из подруг. Как-то он всё же подкараулил её — она шла с сослуживицей, та сразу смекнула и ушла назад, а Полина, едва подняв глаза, сказала, как постороннему: «Не надо, Юра». И прошла мимо.
А потом она уехала в командировку — сама напросилась — и вернулась только через месяц: загоревшая, ещё более красивая и чужая.
Стояла весна. Они с Крыловым курили у входа, когда появилась опаздывающая Полина. Крылов заговорил с ней:
— Ах, Полина, малина! Ну как там, в командировке?
— Чудо! Тюльпаны цветут. — засмеялась она, с трудом открывая тяжёлую дверь, и исчезла.
«Беременна или нет?» — думал Юрий, разглядывая её фигуру. Увы, он так ничего и не заметил.
— А всё же у тебя, брат, губа не дура, — толкнул его Крылов. — Скажи спасибо, что дама человеком оказалась. Другая бы устроила тебе весёлую жизнь. А так — и сам чист, и дома всё хоккей.
Дома и вправду всё наладилось. Они с Ириной почти не ссорились, переключились на воспитание Настюшки, чем наводили на дочку смертную скуку. Юрий даже ходил с женой в торговые центы — «пройтись». По ночам он мучительно вспоминал Полину: как она, словно струнка, натягивалась от его прикосновения. «Не забывай, что я есть», — заклинала она. Ненадолго же его хватило.
Теперь он обретался сразу в двух измерениях. В одном — скучная жизнь с женой, работа, почти взрослая дочь. Настоящая жизнь сосредоточилась в другом: он смаковал каждую подробность их встреч, её чуть заметную шепелявость, удивлённые брови, которые никак не сочетались с ласковыми глазами. Но память предательски стирала детали. И только во сне он видел её такой, как в жизни.
Не выдержав, он стал часами сидеть в сквере, ходить пешком к её дому, прятаться за тополями. Ему казалось, что она тоже думает о нём, ждёт решительного шага. И однажды он перехватил её у подъезда с большой тёмной розой.
— А, это ты, — равнодушно сказала она, обходя его. — Извини, я устала.
И ушла. Он был в отчаянии. «Господи, неужели я такой подлец, что меня надо наказывать?» Но вдруг его осенило: беременность! Вот за что его мучит совесть. Надо узнать правду. Если да — он будет счастлив, это решит всё. Он сможет быть с ней рядом.
Он позвонил ей в тот же вечер с другого номера.
— А, это ты. Что хочешь?
— Поленька, мне надо с тобой поговорить. Очень.
— Ну говори.
— Прямо так? Выйди, прошу.
— Не могу. У меня гости. Или даже не гости, а гость — Никита.
— Какой Никита? — переспросил он, чувствуя, как ненависть бьёт в виски.
— Солидный, надёжный, не чета некоторым. Кажется, предложение собирается сделать. Ты его не знаешь, да и незачем. Хватит допроса.
— Кстати, — добавила она, — вы знакомы. Помнишь, Мила рассказывала про конфеты? Вот он. Мы как раз чай собираемся пить.
И тут за её голосом и верещанием попугая Юрий услышал Милкин крик: «Что ты врешь! Что ты всё врёшь!» Полина страшно закричала, и в трубке загудело.
Он всё понял. Схватил такси, через пятнадцать минут звонил в её дверь. Никто не открыл.
Он думал о ней неотвязно, как о тяжёлой болезни. Но в душе теплилась надежда. Наступало лето, скоро детей должны были отправить в лагерь. Юрий загадал: если Настюшка и Мила окажутся в одной смене — это знак.
В день отъезда они с Ириной провожали Настюшку. Юрий не искал Полину глазами — он был уверен, что увидит её. Суета, стриженые головы, смешные подростковые футболки — всё рождало умиление. Настюшка вытянулась, совсем взрослая. Она нехотя слушала материнские наставления и лупила ногой по чемодану.
«Левина, привет!» — вдруг донёсся высокий голос. Сердце Юрия ёкнуло. Но звали не его, а дочку. Настюшка встрепенулась, увидела высокую девочку в черной кепке, крикнула «Привет!» и тут же отвернулась, напуская равнодушие.
Мать ничего не поняла — да и откуда ей было знать, что эта девочка — Мила, дочь Полины. Юрий ещё не видел Полину, но душа уже рванулась навстречу счастью. И вдруг он увидел её — она шла, отстав от дочери, и о чём-то говорила с другой мамашей. Скользнула по Юрию равнодушным взглядом, как по неодушевлённому предмету.
Задыхаясь, он шагнул к ней:
— Смотри-ка, я и не думал, что наши дети могут оказаться в одном лагере.
— Ну почему же? — сухо ответила Полина, - город не такой и большой.
Собеседница Полины, почуяв неладное, выразительно посмотрела на неё и отошла. Юрий попытался задержать Полину, но она, поставив Милкин чемодан у его ног, сказала с кривой улыбкой:
— Я же просила — не надо. Сказала же: всё! Как тебе ещё объяснить? — И вдруг переменила тему: — Ну, показывай свою дочку. У нас не вышло — может, у них хоть дружба получится, а, Юр? — И засмеялась сухим смехом, поймав мгновенный, как вспышка фотокамеры, взгляд Ирины.
Дочка Настюшка уже лезла в автобус. Юрий помог погрузить чемодан, перехватил взгляд Милы — она состроила ему отвратительную гримасу. Он подозвал Настюшку:
— Ты знаешь эту девочку?
Дочка слегка зарделась:
— Это Мила, морда её крысиная, она на класс старше, - сказала Настя, но скорее не с оскорблением в адрес Милы, а с воспоминанием какой-то шалости. - Тусили пару раз после уроков.
— Ну что ты, Настюшка, разве можно так про девочку? — Он ругал дочь, а сам чувствовал странное удовлетворение. Хоть маленький, но реванш. — Она, по-моему, симпатичная. Ты с ней подружись, ладно?
Дочь изумлённо вскинула глаза: «А на кой?» — но согласно кивнула.
Жена велела Юрию остаться помахать рукой, а сама убежала от дождя. Едва автобус тронулся, Юрий направился к Полине, стоявшей в одиночестве. «Господи, наваждение какое-то», — думал он, шагая за ней. Неужели эта маленькая женщина, которая так недавно была родной, больше не имеет к нему отношения? Он нагнал её, встал на пути:
— Тебе давно говорили, что ты самая прекрасная на свете?
Она усмехнулась устало:
— Давно, Юра. И всё это была неправда. Не надо больше.
Он понимал: самое прекрасное в его жизни уходит безвозвратно.
— Послушай, — прошептал он в отчаянии, — а что с ребёнком?
— Что-о? — вскинула она брови. — С ребёнком? Это ты так с тех пор и трясёшься? А я всё думаю, что он никак не отстанет.
— Полина! — схватил он её за плечи.
— Смотри-ка. Неужели ты думаешь, я поверю, что у тебя отцовские чувства взыграли? — Она махнула рукой: — Можешь не трястись. Ребёнка я тогда же… — Она снова махнула рукой. — Если бы не такие стесненные условия — родила бы и обошлась без тебя. Ты бы и не узнал, счастливый папаша.
Он был жалок и рад уже тому, что она на него смотрит.
— Неужели это всё?
— Я не хочу тут стоять, — сказала она властно. — Пошли. — И, помолчав, спросила: — Неужели ты не можешь быть мужиком и честно сказать кто виноват? Не понимаю.
Он не понимал, почему Полина заговорила словами Ирины. Но она снова стала неравнодушной, нечужой — и этого ему было достаточно.
— Неужели ты думаешь, это такое счастье — воровать тебя у семьи, мучиться неизвестностью? — передразнила она. — Дрогнула баба раз, другой — живая всё же. Ладно, ходи да радуйся, что никто от тебя ничего не требует. А! — скривилась она. — Да неужели ты не поймёшь, какая я гордая? Мне такой «любви» не надо. Никакого обмана. Вот и весь сказ.
Она вырвала руку и пошла прочь.
— Господи, почему, если встретились два хороших человека…
— Хороших?! — остановилась она. — Это ты-то хороший?!
И, тряхнув головой, чтобы скрыть слёзы, пошла в другую сторону, навсегда выкинув его из жизни.
Он не догонял. С удивительным облегчением понял: сейчас она не любит его так сильно, и всё обернётся против них.
«Неужели все обречены быть несчастными? — спрашивал он себя, бредя по переулкам. — Или это только я один? За то, что бессовестный? При чём тут совесть?»
Ветер швырнул в лицо пыль, небо потемнело, грохнул гром. Первая дождинка упала на щеку. «Конечно, ничего страшного нет, и не такие расставания переживали люди», — подумал Юрий и пошёл домой быстрее, будто можно было спастись от всё чаще гвоздивших землю тяжёлых капель.
Конец.
Подписывайтесь в МАКС "Пойдем со мной", чтобы читать рассказы первыми.