Любовница появилась у Левина в прошлом декабре, когда хоронили замдиректора компании Чижикова. Юрий Левин, конечно, и раньше замечал Полину — стройная, с тёмными бровями вразлёт, проходит по открытой планировке офиса мимо столика, где он с коллегами пьёт растворимый кофе, и почему-то останавливает взгляд только на нём одном.
— Смотри, смотри, — каждый раз подталкивал его локтем приятель по перекуру Крылов, — как стелется, а?
Левин только мычал что-то невнятное — Полина ему определённо нравилась, наверное, о такой он мечтал в молодости, когда только начинал карьеру. Но сейчас-то что — жена, дочка, ипотека, какие там мечты. Он отводил глаза. А Крылов не унимался:
— Да ты вглядись, вглядись хорошенько… Эх, с тобой каши не сваришь, с тюфяком корявым. — И напевал ей вслед какую-то несусветную чушь из новых хитов: «Девочка Полина, сладкая, как малина…»
«Малина», — выводил Крылов, и на душе у Левина становилось не по себе, словно его самого задевали. «И что мужчины за народ такой? Ну вот Крылов — вечно ему, гаду, неймётся. Ну разведённая она, с ребёнком — то ли пацаненок у нее, то ли девчонка, какая разница? Неужели нельзя просто уважительно, без этого масляного взгляда?» Но если бы Левина напрямую спросили, он бы не объяснил, почему злится и почему тоскует. Ни за что не признался бы, что Полина ему очень нравится. Какая-то она… своя, что ли. Будто жил он с ней когда-то, как с самым близким человеком, и теперь только воспоминания об этом греют. А может, всё потому, что у самого дома нелады: с женой они как соседи по квартире, и если б не дочка, давно бы разбежались…
А тут как раз похороны — Чижиков скончался. Уважаемый был человек, из тех, кого ещё при союзе ценили. Почти всех пригласили на траурную церемонию и поминки, в том числе и Юрия. Жена, узнав, что предстоит похоронный день, поджала тонкие губы и процедила: «Тебя, Юра, каждый раз норовят напоить, будто больше нечем заняться. Я сразу говорю: если на поминках опять накачаешься, как в прошлый раз, даже не появляйся. Ночуй хоть в машине… Предупреждаю серьёзно». «А вот возьму и не приду, не приду!» — бросил Левин на ходу, с досадой прихлопнув дверью. Обидно было до слёз — будто он алкоголик какой! Но поминки же! А поминки — они и есть поминки, как тут не выпить?! Да ещё зимой, когда на кладбище продрогнешь до костей… «Что за жизнь, в самом деле? Назло напьюсь и не вернусь! К Крылову пойду ночевать, не выгонит же!»
Вообще-то Юрий не любил всю эту похоронную процедуру: внутри всё деревенеет от страха — мол, и ты там будешь, посмотри, сколько наших уже в земле… У Левина на любых проводах, когда вдруг начинал осознавать, что и его это ждёт, — аж скулы сводило. Горло сжимается, честное слово! Стоит ком — и хоть плачь. А тут ещё Крылов на ухо шепчет: «Да брось, Юра! Чего в темноту заглядывать? Все там будем, но не в один же день! Давай-ка лучше потихоньку за упокой, а заодно и за здравие — крадучись!» Ерунда, короче, и душевного покоя ни на грош.
И в тот раз всё шло как обычно. Морозное кладбище. Застывшее восковое лицо покойника, согнутые чёрные силуэты родных, краснолицые непрятные мужики с лопатами, мёрзлая земля вперемешку с сухим снегом. «Вот и всё», — тупо размышлял Левин и почему-то думал о том, что чем дольше живёшь, тем больше родных, друзей, просто знакомых переселяется туда, вниз, где сейчас мелькают лопаты…
Крылов толкнул его: гляди, мол, гляди, — кивая в сторону. Но что там смотреть? Говорили какие-то казённые фразы, те, кто в чёрном, беспрестанно вытирали глаза, а человека уже не было, и с этим никто ничего не мог поделать… Скулы у Левина свело знакомой судорогой так, что аж сердце заныло…
И тут — это он запомнит навсегда! — рядом встала Полина. Она не произнесла ни слова и, кажется, даже не взглянула на него… или взглянула? Почему-то перед глазами стояли её чёрные удивлённые брови. Главное было вот что: она, Полина, оказалась рядом с Левиным, будто понимала, что с ним происходит. Постояла как своя, и озябшая душа отозвалась на её молчаливое участие тёплым толчком: мол, чего ты так убиваешься, мы с тобой ещё поживем.
И он поверил сразу, что она подошла именно чтобы поддержать, именно как не чужая. Он уже потянулся, ни о чём не думая, взять её руку, ощутить её тепло, но она, взглянув вдруг на него тревожно и странно, сама коснулась (чтобы ободрить или успокоить?) рукава его пальто и боком подвинулась к толпе, показывая, что пробирается к немолодой женщине в чёрном — к вдове, окружённой сочувствующими.
На поминках Левин только ковырял вилкой в тарелке; с какой-то злым на самого себя сочувствием, вспоминая со злорадством жену, без конца тянулся к рюмке, словно алкоголь и впрямь мог согреть его бездомно затосковавшую душу. «И в чём смысл? — говорил он себе, вспоминая разрытую землю. — Жизни — кот наплакал, а тут ещё эта каторга домашняя. И вообще…» Полина сидела напротив, и ему удавалось поймать изредка всё тот же участливый, нечужой взгляд, от которого недавно всколыхнулась в нём обжигающая волна жизни. «Вот Полина эта, — думал уже изрядно захмелевший Юрий. — Всё это обман. Придёт же в голову — своя, нечужая! Баба ведь! Все они одинаковы… Ну нравится — и что? Прям уж как родная… А дальше? Свяжись с ней — и через полгода та же самая канитель: обиды, гримасы, вечные недовольства. Зачем, зачем всё? Почему всё устроено так по-дурацки?»
А после поминок и вовсе сделалось на душе муторно и пусто, к тому же Крылов так набрался, что еле стоял на ногах. Возникал вопрос: кто его повезёт? Разумеется, Левин — как-никак не просто коллеги, а друзья. «Так всегда: собственной жизни — напёрсток, а ты и в этом напёрстке себе не хозяин!» Но тут выяснилось, что Левин напрасно накручивает себя — везти Крылова вызвалась сама Полина. Оказалось, они живут в одном квартале. Левин, мгновенно вспомнив, что собирался заночевать у Крылова, вдруг остро почувствовал, что просто обязан пойти с Полиной и помочь. Тем более Крылов был в полном невменяемом состоянии: всё норовил обнять вдову и повторял ей, моргая мутными глазами: «Вы не убивайтесь, Валерия Петровна, жизнь продолжается!» Крылова приходилось буквально тащить под руки — куда уж тут одной женщине, с её силами. Однако Полина шепнула ему что-то на ухо, и Крылов вдруг обрёл проблески осмысленности. А вскоре на улице, забыв и о кладбище, и о поминках, Левин заказал машину через приложение, и они вдвоём доставили мычащего и размахивающего портфелем Крылова до его дома, затащили в лифт. Левин уже почти решил остаться у него, но глянул на Полину — и передумал.
Они постояли внизу, в подъезде, для порядка прислушиваясь, как Крылов карабкается по лестнице — при этом тот то и дело свешивался через перила и лукаво грозил пальцем Левину, который уже начинал трезветь, — а потом двинулись в сторону Полининого дома. Точнее, сначала Левин набрался духу и сказал, что проводит её. Она чуть выше вскинула свои темные брови и на миг задумалась. Он понял: она принимает какое-то решение, и от этого решения зависит сейчас очень многое.
— Как хотите, — произнесла она. — Я не против, если вы меня проводите. Но вас ведь дома, наверное, заждались.
— Да кто меня ждёт, — вспомнив утреннюю перепалку с женой, лихо отмахнулся Левин. — Никто не ждёт. Свободен, можно сказать, на весь вечер… Так что разрешите, а?
Она решительно взмахнула головой, глядя, как тают вдалеке огни отъезжающей машины.
— Ладно, провожайте. Если честно, я не люблю здесь одна в такое время ходить.
По дороге они о чём-то разговаривали. О чём — хоть убей, не вспомнить. Помнится только, что он мучительно не знал — предложить ли ей руку или нет. Ему ужасно хотелось дотронуться до неё, как днём накануне. Хотелось — и он не понимал, как это сделать, сразу, без намёка с её стороны… И пока он решался, она вдруг сказала: «Вот и мой дом!» — и указала на уродливое панельное здание, растянувшееся чуть ли не на весь квартал. «Дойду до подъезда — а там хоть трава не расти, — подумал Левин. — Возьму её за плечи и скажу прямо: она сейчас ближе и роднее всех на свете… Что она своя в стельку, нечужая… Поймёт ли? Должна понять! Любая другая — не поняла бы; а она — обязана… Или нет?»
Волнение росло с каждым шагом к ее подъезду, и, стараясь дышать ровно, не показать своей дрожи, он вдруг неожиданно для себя самого лязгнул зубами и тут же страшно сконфузился. Сердце колотилось так, будто в груди заржавел старый замок, ключ от которого потеряли много лет назад. Она внимательно посмотрела на него, остановилась у своего подъезда, положила затянутую в перчатку руку на рукав его куртки и сказала небрежно:
«Ну раз уж вы меня довели, я вас просто так отпустить не могу».
«Вот сейчас, ну давай же, самый момент», — думал Левин, уже почти не слыша её, протянул было к ней руки и губы, но она мигом шагнула назад и, с насмешливым и чуть удивлённым взглядом чёрных бровей, весело произнесла:
— Вот те раз! Я его всего лишь на чай приглашаю, а он… Пойдёмте просто пить чай. Согреетесь, а то вы бледный как мел. Да ещё зубами щёлкаете…
Левин хотел было выпалить что-то — заготовленные слова так и рвались наружу, — но только махнул рукой: ему вдруг стало обидно, почти больно. Он понимал, что обида эта пьяная, что Полина, скорее всего, права — с чего это он полез к ней с объятиями, с какими-то глупыми, никому не нужными признаниями. Но в душе тот ржавый ключ в замке всё продолжал понемногу поворачиваться… Они вошли в крошечную кабину лифта, всю исписанную, исцарапанную и изрисованную. «Ух, придурочные! — подумал он неизвестно о ком. — А женщине тут каждый день кататься!» И тут же снова обиделся на Полину: «Оттолкнула меня в момент одиночества, не поняла…»
— Ну-ну, не дуйтесь, не надо… Юрий, — улыбнулась она, опять как родная. — Прямо как ребёнок. — И неожиданно протянула руку и провела ладонью по его щеке.
Он застыл от прикосновения; она задержала ладонь. Такого долгого жеста не требовалось для простого ободрения, и он схватил её тонкое, пахнущее чем-то своим, Полининым, запястье и принялся горячо и неловко целовать.
— Вы что творите! — испугалась она этого жаркого порыва и вышла из лифта.
Стоя перед своей дверью, она шарила в сумке в поисках ключей, а он, успев краем глаза заметить и то, что на стене рядом с косяком нацарапано «Мила + Дима», и то, что дверь у неё одна на всю площадку не заменена на новую металлическую, с нарастающей в нём волной нежности к этой женщине, с замиранием сердца, которое ждало чего-то необыкновенно хорошего, чего в его жизни ещё не случалось, — снова полез к ней. Она попыталась взглянуть на него строго, но у неё это плохо получилось — глаза её тоже светились счастливым волнением, губы приоткрылись, как ему показалось, для поцелуя…
И тут дверь квартиры распахнулась сама. На них глазела девочка лет двенадцати. Симпатичная, с настороженной мордочкой. «В отца, наверное», — мелькнуло у Левина. Чёрные, будто вечно удивлённые брови не оставляли сомнений — это была Полинина дочь, та самая Мила, чьё имя было написано на стене.
— Ну наконец-то, — капризно протянула девочка, бросив быстрый взгляд на Левина. — Ты шатаешься неизвестно где, а я тут одна должна сидеть, да?
— Во-первых, я учила тебя здороваться с людьми, — строго оборвала её Полина. — Это мой коллега, дядя Юра. А во-вторых, тебе всё известненько, мы же с тобой договаривались по-взрослому…
Мила, словно и не слыша её, скользнула по Левину ещё одним быстрым взглядом и, демонстративно фыркнув, отвернулась от него, произнеся своим несломанным тонким голосом:
— договаривались… Я должна быть одна… А сама ходит. И ещё этот Никита-волокита притащился, тебя ждал, ждал на ступеньках…
Полина изумлённо уставилась на Левина, который стоял в дверях, не зная, куда себя деть, потом перевела взгляд на дочь:
— Какой ещё Никита? И ты ему открыла?
— Ну конечно открыла! — девочка небрежно, вразвалочку направилась в свою комнату. — И вообще, мам, ты меня поражаешь. Ну тот самый Никита, который тебе постоянно конфеты и цветы таскает. Вон на кухне очередная коробка лежит.
Полина вспыхнула и решительно, с грозным видом направилась за дочерью. Левин, как загипнотизированный, стоял, слегка согнувшись, разглядывая сияющую чистоту прихожей, и мучительно соображал — снимать обувь или нет. Он проводил их взглядом. Мать и дочь исчезли за дверью, и оттуда сразу послышались притворно-возмущённые выкрики девочки: «Коллега, дя-я-дя… Никто мне не нужен, ясно?» Левин озадаченно выпрямился: «Ну и дела. Похоже, придётся сразу уходить. Какой-то Никита-волокита с конфетами. Неужели правда?»
— Я сказала все! — донеслось твёрдое Полинино. — Детям пора спать. А мои поступки будем завтра разбирать. — Она вышла из детской, плотно прикрыв дверь. — Что вы, Юрий? Такой взрослый человек — и растерялись. Проходите, проходите. Чай по-прежнему за мной. Тем более, как выяснилось, конфеты у нас тоже имеются.
Из-за двери послышалось невнятное бормотание и всхлипывания. Вся эта история с чаепитием, с поздним визитом вдруг показалась Левину бессмысленной и даже глупой. На что он, собственно, рассчитывал? Почему сорвался, как подросток, как мальчишка? Утешит она его, поможет? Да зачем он ей? В любовники, что ли? Какое противное слово. И какой из него любовник? Женатый, страшноватый. Так за какими пальмами он здесь? Что ему тут делать? Ну выпьет чаю, посмотрит на её милое личико, поговорит о чём-нибудь отвлечённом… «Вы об этм слышали? Ах, не слышали? А это смотрели? А мне рассказывали…» И всё. И домой. Лучше бы он сразу поехал домой, лежал бы сейчас в тёплой постели, включил бы ночник, повтыкал бы в смешные паблики соцсетей...
Полина решительно стянула с него куртку.
— Ну что вы расстроились? Из-за Милы? На неё можно ноль внимания. По крайней мере сегодня… Переходный возраст, сами знаете, фантазёрка несусветная.
— Сама ты фантазёрка! — послышалось из-за двери.
— Мила, — обернулась Полина, — береги уши! Уши из-под двери торчат, кот сгрызет! — И снова к Юрию: — Господи, зачем же вы ботинки не снимаете?
Левин, не зная, что сказать и что делать, всё мялся в маленьком коридорчике...
Подписывайтесь в МАКС "Пойдем со мной", чтобы читать рассказы первыми. Поддержите автора, пожалуйста!