Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Пионерская зорька. Часть 27
Следующие три или четыре дня в колхозе «Имени XXI съезда КПСС» прошли на удивление тихо, мирно и без каких-либо особых, заслуживающих отдельного упоминания событий. Аллергия моя, к огромному счастью, постепенно, но верно пошла на спад, и я теперь не проводил, как раньше, по несколько мучительных часов ночью, сидя в гордом одиночестве на скрипучей скамейке возле барака, судорожно стараясь втянуть в себя как можно больше прохладного ночного воздуха, из-за чего напоминал сам себе старого, прокуренного курильщика с хроническим бронхитом.
Я по-прежнему каждое утро, сразу после обязательного построения и переклички, послушно отправлялся на кухню и работал там старательно, добросовестно, не покладая рук, да так, что даже немного поправился в талии. Трудно, знаете ли, удержаться от соблазна, когда весь день перед твоими глазами маячит столько всякой вкуснятины, и всё это – на расстоянии вытянутой руки. А уж печенья «Юбилейное» с холодным парным молоком – это просто песня: ешь, сколько душа пожелает, пока в животе не забурчит!
Но однажды это спокойное, размеренное, почти пасторальное течение лагерной жизни оказалось грубо, бесцеремонно прервано появлением моего друга Васьки, вид которого не предвещал ровным счётом ничего хорошего. Он выбрался из кузова подъехавшего грузовика, даже не взглянув на остальных, и, ни с кем не заговаривая, протопал прямиком до барака. Там он тяжело, с каким-то обречённым стуком брякнулся на свою пружинную койку прямо в чём был – в грязной, пропылённой одежде, весь покрытый серой дорожной пылью, с чёрными разводами земли на лице и руках даже не удосужившись предварительно помыться.
Увидев эту безрадостную картину через подслеповатое окно барака, я торопливо закончил свои кухонные дела, кое-как оттёр руки и поспешил за другом, чтобы выяснить причину такого странного, совершенно не типичного для него поведения. Сунулся к нему в полумрак барака и тут же услышал сдавленное, приглушённое подушкой:
– Отстань от меня. Дай побыть одному.
Я искренне удивился, даже опешил на мгновение. Прежде Васька никогда, ни при каких обстоятельствах так со мной не разговаривал. Я быстро огляделся по сторонам. В длинном бараке пока что никого не было – все ребята только что пошли к умывальникам ополаскиваться после трудового дня, а потом собирались дружной гурьбой идти на ужин.
– Да что с тобой случилось-то? Объясни толком! – тихонько трясу друга за плечо, пытаясь развернуть его к себе, и вижу, как с его куртки на простыню тонкой струйкой сыплется земляная пыль и мелкий песок.
– Отвали от меня, сказал же! – буркнул Ковалёв ещё злобнее, упрямее, дёрнувшись.
Я наконец не выдержал. Схватил его за плечи обеими руками и силой развернул, бросив спиной на подушку. Тут же заметил, как на левой скуле Васьки багрово разлился довольно крупный, уродливый синяк, расползающийся к виску.
– Это ещё что за украшение такое? – строго спрашиваю, показывая пальцем на повреждённое место.
– Упал, – бурчит друг, отводя глаза в сторону.
– Ну да, конечно. «Упал, очнулся, гипс». Ты меня за полного дурака считаешь, что ли? Рассказывай давай всё как есть, без вранья!
– Не хочу я ничего рассказывать, – и он снова попробовал перевернуться на живот, но я удержал его, легко пользуясь своей силой: у тощего, субтильного Васьки физической мощи всяко меньше, чем у меня, да и телосложением он, прямо скажем, хлипкий.
– Плевать я хотел на твоё «не хочу» с высокой колокольни! – возмутился я, уже начиная закипать. – Говори быстро и внятно! Ты мне, между прочим, друг, и этим всё сказано! Я должен знать правду, иначе мы с тобой серьёзно поссоримся!
Васька отвёл взгляд, тяжело, нервно пожевал губами, потом нехотя сел на кровати, свесив ноги, и с тяжёлым, полным горечи вздохом нехотя произнёс:
– Это всё пензенские...
– Что пензенские? Опять они?
– Напали на меня. Подкараулили.
– Когда успели-то, мы же в разных лагерях? – удивляюсь я.
– Я до ветру пошёл, по нужде... – смутился Васька, краснея. – А ты же меня знаешь, я при всех стесняюсь таких вещей, не могу. Ну, перебрался через заросли камыша подальше, уселся. Сделал свои дела тихо-мирно... – он смущённо прочистил горло и отвёл глаза. – Пошёл обратно, ищу дорогу. Вижу: впереди ребята какие-то помидоры собирают, спины гнут.
– При чём тут вообще помидоры? – не понял я. – Мы же сюда на арбузы приехали?
– Ну да, я тоже сперва так подумал: странно, мол. А потом решил, что половина поля арбузы, а другая половина помидоры, и наши на них временно перешли, пока арбузы не закончились.
Я только головой покачал в изумлении. Такая откровенная, непроходимая чушь только Ковалёву могла прийти в его учёную голову. А ещё считается знатоком естественных наук, круглый отличник, будущий великий химик! Порой как ляпнет что-нибудь невпопад – хоть стой, хоть падай.
– Да знаю я, что ошибся, – снова тяжело вздыхает он. – Потом присмотрелся получше, вижу: лица чужие, не наши. Развернулся, чтобы тихо уйти, а они меня уже заметили, окликнули. Я встал как вкопанный, думал, может, помогут дорогу найти, а то, кажется, окончательно потерялся и заблудился. Подходят, а там они... пензенские эти, те самые. Обрадовались, гады, как родному.
Васька угрюмо замолчал, уставившись в одну точку.
– Дальше-то что было? – спрашиваю строго, хотя уже догадываюсь.
– Ну, тот, рыжий, сказал: завтра вечером принесёшь нам три бутылки водки. Или найдём тебя где угодно и отметелим, как боксерскую грушу на тренировке. До самой зимы будешь потом в больничке валяться. Понял, мелочь?
– А ты что?
– Послал их куда подальше... – коротко ответил Васька и непроизвольно прикоснулся пальцами к скуле, зашипел от боли.
– Понятно. Так, пошли прямо сейчас к Леониду Алексеевичу, расскажем ему всё, – требую я.
– Не пойду! – вдруг упрямится Ковалёв, вскидывая голову.
– Это почему ещё, позволь спросить?
– А что я ему скажу? – смотрит на меня с каким-то отчаянным вызовом. – Что какие-то уроды приезжие меня, Василия Ковалёва, решили в бараний рог скрутить, и я тут же, как последний трус, жаловаться побежал: «Дяденька, обижают маленького, помогите, спасите-защитите?» – нарочито плаксивым, писклявым голосом произнёс он, скривив лицо.
– Хорошо. Тогда давай участкового Гаппарова позовём. Он мужик дельный, поможет.
– Нет. Я сам разберусь с ними, без посторонней помощи.
– Как это? – удивился я.
– Молча! – резко, почти грубо бросил Васька, встал и стремительно вышел из барака, хлопнув дверью.
Я не стал его догонять и уговаривать дальше. Ну, решил парень быть самостоятельным, проявить мужской характер – что ж, мешать не надо, пусть попробует. Только сдаётся мне, опытный результат его стараний будет очень, мягко говоря, отрицательным.
Так и вышло. Через день вернулся Ковалёв с поля, а помимо прежней ссадины на скуле у него под левым глазом красовался огромный, наливающийся фиолетовым синяк, и губа разбита в кровь. Это заметил зоркий Леонид Алексеевич, отвёл к себе в домик на разговор. Не знаю, что ему наплёл Васька, но, видимо, так и не признался в истинной причине, поскольку вышел оттуда очень быстро. Посетил нашу медсестру, которая густо, не жалея, намазала ему раненые места зелёнкой, из-за чего стал мой друг похож на чёрт знает что и с боку бантик. Над ним опять стали потешаться, но он внимания не обращал. Ходил угрюмый, как осенняя туча. Молча лёг спать. Правда, перед этим всё-таки помылся.
Глубокой ночью, когда все в бараке давно спали, я ощутил лёгкий, настойчивый толчок в бок. Открыл глаза. Тёмная фигура маячила возле моего полога.
– Костик, пошли, разговор есть, – слышу тихий, напряжённый голос Васьки.
Выходим из барака, идём на берег речки, чтобы никто нас не подслушал.
– Отделали тебя пензенские? – спрашиваю его напрямую.
Кивает.
– Сказали: каждый день теперь будем бить, пока водку не принесёшь. Теперь им уже четыре бутылки подавай, за моральный ущерб.
Я прикинул в уме: одна бутылка водки – три рубля пятьдесят копеек, четыре – целых четырнадцать рублей! Где же взять такую огромную сумму? Если весь лагерь обойти и у каждого понемногу занимать, тогда, возможно, и получится наскрести. Но всё равно: столько водки школьнику даже в сельпо не продадут, паспорт спросят. У Васьки он, конечно, есть, ему недавно уже 17 стукнуло. Только документ дома остался. Того и гляди, участкового вызовут. И как же тогда быть?
– Знаешь, я тут придумал кое-что, – сказал Васька загадочно, и его глаза в темноте блеснули.
– Слушаю внимательно.
Он поведал свой план, который привёл меня в полный, абсолютный восторг. Я даже хихикнул несколько раз, закрывая рот рукой. Ковалёв тоже повеселел. Оставалось только реализовать идею.
Утром следующего дня я сказался больным. Повар Роза Маратовна меня отпустила, спросив, что случилось. Прошептал ей смущённо: мол, запор у меня сильный. Три дня уже на двор не хожу, может плохо кончиться. Она руками всплеснула и предложила сделать отвар из чернослива. Отказался. Мол, я лучше медицинским методом. Пошёл к медсестре и попросил дать слабительное. Она ответила, что надо выпить «горькую соль», дала порошок в бумажном пакетике. Я посмотрел на него и попросил шесть штук.
– Куда тебе столько? – поразилась она.
– Понимаете, у меня эта проблема часто. Чтобы вас не тревожить каждый день, лучше пусть будет про запас, – ответил я.
Медсестра пожала плечами и выдала требуемое. Распихав пакетики по карманам, я ушёл. Следом за мной за врачебной помощью обратился Васька. У него после вчерашнего «неудачного падения в оросительный канал» (так он пояснил всем, откуда раны) сильно болела голова. Выпив в медпункте таблетку обезболивающего, вышел.
Мы встретились в укромном месте – за баней, в зарослях бурьяна, где недавно Ромка Санжапов подбивал нас смотреть на девчонок через дырку. Теперь нас сюда привлекла идея Ковалёва. Я выложил пакетики с «горькой солью».
– Так-так, – задумчиво произнёс Васька. – Один компонент у нас уже имеется. Но этого мало. Нужен ещё один, а также медицинский спирт.
– Я чего-то не пойму. Ты что делать собрался?
– Слабительное с непередаваемым водочным вкусом.
– Где же нам всё это взять?
– Там же, в медпункте, – ответил Васька. – Но для этого мне придётся тебя немного... покалечить.
– Чего?!
Не успел я услышать ответ, как друг выхватил перочинный ножик, схватил меня за руку и полоснул лезвием по предплечью. Я вскрикнул и дёрнулся, схватившись за пораненное место, зло глянул на Ковалёва:
– Ты совсем больной?! Чего творишь?! – крикнул на него.
– Теперь иди к умывальникам и жди там, – ответил он, вскакивая убегая.
– На кой чёрт? – зло спросил я.
– Делай, что велено! – потребовал Васька и скрылся.
Я неспеша подошёл к умывальникам. Сквозь пальцы сочилась кровь. Убрал их от раны: нож испортил футболку и не слишком глубоко порезал кожу. «Ковалёв, паразит! – подумал я. – Физиономию набью!» Хотел было снять одежду и промыть рану, как вижу: медсестра поспешает с аптечкой в руках.
– Что случилось? – тревожно спросила.
Показал ей предплечье.
– Да вот, полог перевешивал, на гвоздь напоролся, – пришлось соврать.
– Как же это тебя так угораздило? – сочувственно спросила она. Помогла снять футболку, затем промыла рану сначала водой, потом перекисью водорода. – Непохоже на гвоздь. Что-то острое. Тебя точно никто не поранил?
– Ну что вы, – сказал я и улыбнулся. – Случайно вышло.
– Ладно, – вздохнула медик. – Зашить бы надо, но у меня с собой... Пошли в медпункт.
Я поплёлся с ней рядом, думая о том, куда это Васька запропастился. Ранил меня и удрал. Ну, не чокнутый, а?