Скриншоты я начала делать не из мести. Просто заметила: после каждого нашего разговора он стирал переписку. Сначала решила, что случайно, а потом поняла, что он так прячется. И стала сохранять.
Зовут меня Вера, работаю диспетчером на автобазе в Жукове. Коллектив у нас мужской, водители, механики, а я одна в диспетчерской. И это меня никогда не смущало. Наоборот, с мужиками проще, сказал, сделал, разошлись. Мне вообще не привыкать к тому, что жизнь идет не по женским журналам.
Замуж я вышла рано, да только мужа потеряла совсем молодой, осталась одна с ребенком на руках. Горевала. Потом вышла замуж снова – за Сергея. Прожили мы долго, дом построили. Но Сергей любил компании, выпить, а я росла по работе и в одну из ссор поняла: мы давно едем в разные стороны.
Развелись тихо. А через пару месяцев я узнала, что у него давно завелась девушка, молоденькая, с работы. Обидно? Конечно. Но, если честно, к тому времени обида была привычная, домашняя, как старая мозоль на пятке: ходишь и не замечаешь.
С Сашкой, сыном, мы остались вдвоем. Подросток, длинный, молчаливый, постоянно в наушниках, но по дому помогал, посуду мыл без напоминания, и этого мне хватало. А вот вечерами, когда Сашка уходил в свою комнату, тоска накрывала такая, что хотелось включить телевизор на любой канал, лишь бы слышать голоса.
А потом появился Артем.
***
Голос у него был, как из военного кино, низкий, уверенный, с командной ноткой, от которой хотелось выпрямить спину. Контрактник, служил далеко, в другой области. Высокий, сухощавый. Темные волосы, короткая стрижка, взгляд исподлобья, оценивающий.
Одежда сидела на нем свободно. Так носят гражданское те, кто привык к форме, а остальное надевают без разбора. И это почему-то нравилось. После Сергея, который последний год ходил в старых трениках и дул пивасик в кресле, Артем казался человеком из другого мира.
Он звонил каждый вечер, поздно, когда заканчивал свои дневные дела. Разговоры были долгие, на час-полтора, он рассказывал про службу, про физподготовку, про веру в бога, какую-то свою особенную, с правилами, которые я не до конца понимала.
Я слушала и не перебивала. Впрочем, поначалу мне и не хотелось перебивать, хотелось слышать в квартире мужской голос.
Приезжал очень редко, на ночевку не оставался.
Как-то мне при нем позвонили с работы. За обедом он поинтересовался:
– Кто тебе звонил?
Я растерялась. Звонил Палыч, начальник колонны, уточнял, в какую смену выходить.
– Палыч.
– Это кто?
– Начальник колонны. Пожилой уже, дед, внуков полный дом.
Он помолчал, а потом выдал:
– Ты понимаешь, что женщина не должна так свободно общаться с чужими мужчинами?
Я засмеялась, думала, шутит. Не шутил. Оказалось, он всерьез верит, что женщина есть существо, которому полагается смотреть только в одну сторону, в сторону своего мужчины. Ревность его была холодная, методичная.
Каждый раз одни и те же вопросы, с одной и той же интонацией. Без крика, без скандала, оттого и страшнее. Кто звонил, с кем обедала, ну и так далее.
Однажды мне позвонил Степа, механик из ремзоны, уточнить, какую машину ставить на завтрашний рейс. Разговор занял пару минут, может, меньше.
Артем, который в это время был у меня в гостях, поинтересовался:
– Кто такой Степа?
– Механик из ремзоны, – объяснила я. – По завтрашнему рейсу, машину согласовывали.
– Рейс, – повторил он. – И для этого обязательно звонить?
– Артем, он механик. Мы с ним работаем вместе.
Он замолчал и ушел в себя. На следующий день уехал и три дня не звонил. А когда я набрала его сама, трубку снял после долгих гудков и разговаривал коротко, сухо, будто я провинилась и теперь должна заслужить обратно нормальный тон. Наказание молчанием, вот как это называлось, хотя тогда я этого определения еще не знала.
Через пару дней он оттаял, заговорил как прежде, и я выдохнула. Но когда Палыч в следующий раз уточнил у меня по телефону что-то про смену, я поймала себя на том, что машинально оглянулась.
Словно Артем (он был в своем городе) мог снова застать меня за разговором с «мужчиной». Стало противно. От себя в большей степени, конечно же.
Про меня Артем не спрашивал никогда. Не интересовался, как прошел мой день, что болит, чего хочется. Этого в его программе не было, он просто проверял обстановку вокруг меня.
***
Заметила я это не сразу. Дошло за ужином, когда разогревала макароны Сашке. Поймала себя на мысли: за весь наш последний долгий разговор он спрашивал про Степу, про нового механика, про Палыча, даже про водителя, который подвозил меня до остановки.
А обо мне – ни слова. Отмахнулась тогда, устала, показалось, ерунда. Поставила Сашке тарелку, поставила себе тарелку, села и стала есть, не чувствуя вкуса.
Зато я хвалила его, много, щедро, не скупясь. Уговорила отрастить бороду, он давно хотел, но боялся, что не пойдет. Пошла. Темная, аккуратная, с легкой проседью, она добавляла его лицу той мужественности, которой ранее не хватало.
И я хвалила. Каждый вечер: молодец, что занимаешься спортом, выглядишь отлично, ты сильный. Он слушал и отвечал тихо, почти шепотом:
– Мне такого никто никогда не говорил.
И верилось. Потому что когда человека долго не хвалят, он расцветает от одного доброго слова.
Через месяц он стал увереннее, расправил плечи и как-то обмолвился, что на него «девушки обращают внимание». Мне бы насторожиться, а я порадовалась, потому что мне казалось: это я его подняла, мой труд, моя заслуга.
А потом случилось вот что. Мы разговаривали по видеосвязи, и я пожаловалась на головную боль, давление скакало весь день, на работе была запарка. Половина машин в ремонте, рейсы пришлось перекраивать на ходу, и к вечеру ломило затылок так, что хотелось приложить ко лбу мокрое полотенце.
Он же выслушал и пожал плечами:
– Ну, прими таблетку. Так, слушай, мне тут написали ребята из спортзала...
И перешел к своему.
На следующий вечер он позвонил и снова начал:
– Ты сегодня с кем обедала?
И я впервые проговорила спокойно, без оправданий:
– Со сменой, как обычно. Артем, я не буду отчитываться о том, где, куда и с кем, мне это неприятно.
Он помолчал, долго, непривычно долго и вдруг рассмеялся:
– Ладно, ладно. Я просто волнуюсь, не бери в голову.
И весь вечер был ласковым, внимательным, даже уточнил, прошла ли у меня головная боль. Я почувствовала маленькую, неуместную радость, мне вернули что-то, чего и не отнимали. Впрочем, радость продержалась ровно до его следующего молчания.
Когда он в очередной раз проигнорировал мой звонок, я написала: «Перезвони, когда сможешь». Он перезвонил через сутки:
– Связь, сама понимаешь. Вышки тут плохие.
Я приняла и это.
Однажды вечером, когда он снова был у меня в гостях, я полезла в его телефон и вдруг увидела, что наша переписка в мессенджере пуста. Он очистил ее целиком, до последнего сообщения.
Я не стала уточнять, что к чему. Но когда он уехал, я сделала скриншот его последнего сообщения, ласкового, примирительного. Тогда еще не понимала зачем, просто рука потянулась. Если он стирает, пусть хотя бы у меня останется.
Потом привыкла сохранять сообщения после каждого нашего с ним разговора.
***
Однажды мы договорились побыть вместе подольше. Я нашла ему квартиру через знакомую, однушка, чистая, в тихом районе. Заехала утром, притащила пакеты с продуктами: хлеб, колбасу, яйца, сметану, чай, сахар, пачку макарон и банку сгущенки. Купила на свои. Гость же.
Он никогда не предлагал купить продуктов, ни разу за все наши встречи. У него вообще были… Скажем так, особые отношения с деньгами. Выяснилось это постепенно.
Сначала были «временные затруднения». Содержит, как он выразился, «прежнюю семью», платит большой кредит, жена не работает. Я кивала, знала, как это бывает, сама тянула дом, пока Сергей гулял. Но «временные» затруднения тем временем стали постоянными.
Съем квартиры для наших встреч – мои деньги, продукты – мои. И так далее. Причина находилась всегда. И всегда его слова звучали убедительно.
Я переводила ему «в долг», когда просил, и оба раза он благодарил красиво, обещал вернуть «на следующей неделе». Следующая неделя не наступала. Разумеется, без расписки, потому что какие расписки между близкими людьми, правда? Конечно, без возврата.
А я подсчитывала в уме и понимала, что за эти месяцы потратила на него столько, сколько хватило бы перекрыть крышу на даче, которая текла давно.
Но крышу я не перекрывала, зато кормила, поила, снимала квартиру и хвалила.
***
Сашке Артем понравился сразу. Мальчишке нужен был мужик рядом, хоть на день, хоть молчаливый, и Артем это понимал. Рассказывал ему про армию, про физподготовку, показал, как отжиматься «по-морпеховски», даже похлопал по плечу, когда у Сашки стало получаться.
Сашка светился, ходил за ним хвостом и вечером охарактеризовал его так: «Нормальный мужик». Для подростка, который вырос с отчимом-выпивохой, это было высшей оценкой. Я смотрела и думала: вот оно, вот то, чего нам не хватало.
И тут Артем произнес при сыне, за ужином, когда я рассказывала, что мне обещали повышение до старшего диспетчера:
– А что, разве это работа для женщины? Посреди гаража, с мужичьем?
Сашка опустил глаза в тарелку. Я почувствовала, что краснею. Глупо, при своем же ребенке. Он ведь раньше ронял такое по телефону, а тут произнес вслух, при моем сыне, глядя в стол, будто сам стеснялся своих слов, но все равно их произнес.
– Я имею в виду, – добавил он, – может, пора что-то поменять? Ну, что-нибудь поспокойнее. Для девушки.
– Я не девушка, – возразила я. – Я диспетчер, и не первый год. Это моя работа, и я ее, представь себе, люблю.
– Ну-ну, – отозвался он и больше к этой теме не вернулся.
Но Сашка весь оставшийся вечер молчал, не поднимал глаз, и я видела, как он сжимает челюсть, точь-в-точь как его отец, когда злился, но не знал, куда злость деть.
Уже в дверях, провожая Артема, я заметила, что Сашка не вышел попрощаться. Потом, когда мыли посуду, он буркнул, не глядя на меня:
– Мам, а зачем он так про твою работу?
– Не понравилось, наверное, – пожала я плечами.
– А ты лучшая на базе. Палыч сам говорил.
Я хотела отшутиться, но почему-то промолчала и потрепала его по затылку мокрой рукой. Он не отстранился.
Вечером пришла Тамила. Подруга моя, тренер в спортшколе, стройная, темные волосы собраны в гладкий хвост.
– Ну, что у нас плохого? – поинтересовалась она, цитируя одного персонажа из советского мультика.
Я начала рассказывать про квартиру, за которую заплатила, про продукты, которые привезла, про бороду, которую уговорила отрастить, про комплименты, которые говорила каждый вечер. Про «верну на неделе». Про то, как он обесценил мою работу при Сашке.
Тамила слушала-слушала, а потом выдала:
– Вер, ты его кормишь, хвалишь, а он тебе что? Ты вообще можешь назвать хоть одну вещь, которую он для тебя сделал? продолжение