Проспав час или два, Эмма услышала тихий щелчок замка входной двери. Затем раздался шорох шагов в прихожей. Наконец-то вернулся Марк.
Она мгновенно открыла глаза. Сердце забилось быстрее. Прежде чем встать, Эмма осторожно проверила лоб Лёни — он был теплым, но уже не горячим, дышал спокойно. Облегченно вздохнув, она быстро встала с кровати, поправила одежду и вышла в гостиную.
В комнате царила тьма. Эмма щелкнула выключателем. Яркие лампы под потолком вспыхнули, заливая пространство белым светом. Марк, заходивший в гостиную, прищурился и закрыл лицо ладонью, защищаясь от резкого света.
Он неуверенно стоял на ногах, чуть покачиваясь и тяжело дыша. Его плечи были опущены, одежда выглядела помятой, а на лице застыло странное, почти отрешенное выражение. Сначала Эмме показалось, что ему плохо — может, получил травму на тренировке. Она подбежала к Марку, собираясь поддержать его, и вдруг, оказавшись вплотную, отчетливо почувствовала резкий, тяжелый запах алкоголя.
В ту же секунду внутри Эммы что-то с треском оборвалось. Весь ее страх, вся ночная тревога и искреннее сочувствие моментально испарились, уступив место дикой вспышке гнева.
Она, значит, весь день провела рядом с больным ребенком, не имея ни минуты передышки. Заглядывала в телефон каждые пять минут, страдая от беспомощности и неизвестности. А он, тот, кто утром так трогательно переживал за нее, обещал быть на связи и примчаться по первому зову, просто игнорировал звонки и где-то напивался? Пока они с Лёней ждали помощи, он развлекался на незапланированной вечеринке с друзьями? Неужели это начало их первой семейной ссоры?
Эмма с трудом сдерживала себя, ее губы крепко сжались в тонкую линию. На самом деле ей больше всего хотелось просто развернуться, уйти в свою комнату и изо всех сил грохнуть дверью, чтобы даже не разговаривать с ним.
Марк медленно опустил руку от лица. Его взгляд, затуманенный и усталый, сфокусировался на ней. Словно не замечая ее разгневанного вида, он тяжело шагнул вперед и неуверенно потянулся к ней руками, пытаясь обнять и прижать к себе.
Но Эмма не дала ему этого сделать. Она резко шагнула назад, избегая его объятий, и скрестила руки на груди. Глаза ее пылали праведным гневом.
- Где тебя носило всю ночь, Марк? Я волновалась!
Марк тяжело прошел мимо нее, едва не задев плечом, прошел вглубь гостиной и устало, словно подкошенный, упал на диван. Он тут же локтями уперся в колени и обхватил голову руками, крепко сжав пальцами виски.
- Эмма, умоляю, тише ... - прорычал он, не поднимая взгляда. - Я устал. У меня голова трещит. Принеси какого-нибудь обезболивающего, прошу тебя.
Однако Эмма даже не сдвинулась с места. Она стояла посреди комнаты, прямая как струна, а ее взгляд оставался непреклонным и холодным. Ни один мускул на ее лице не дрогнул от его сердобольного вида.
- Где ты был, Марк? - еще раз, чеканя каждое слово, спросила она. - Ответишь ты, наконец, или нет?
Марк долго молчал, лишь тяжело и прерывисто дышал в свои ладони. Потом издал глубокий, беспомощный вздох, медленно опустил руки и поднял на нее свои покрасневшие, но, казалось, совершенно трезвые глаза.
— Я говорил с Давидом, - тихо признался он.
Услышав это имя, Эмма на мгновение задержала дыхание. Первой ее реакцией стал всплеск радости, почти триумфальный. Она была убеждена, что Марк, ее сильный и бесстрашный Марк, наконец поставит этого негодяя на место, запугает его так, что тот забудет о ней навсегда. Но, присмотревшись к его потухшему лицу, опущенным плечам и взгляду, полному безысходности, Эмма мгновенно поняла: что-то пошло не так. Ее надежда рухнула.
Марк, постоянно останавливаясь, подбирая слова, поведал ей всю историю. О встрече на стройке, о том, как он угрожал Давиду прессой и своими связями, о том, как чуть не задушил его, и что последовало дальше. Он рассказал о зловещем ультиматуме, об Андрее в подвале и о том, что Давид в курсе суда и всех деталей их плана по опеке.
— Андрей… Андрей — это, случайно, не наш сосед? Его жену зовут Вероника? — с ужасом воскликнула Эмма, вспомнив, что подруга упоминала это имя и жаловалась на задержку мужа на работе.
Марк кивнул.
— Я не знаю, как зовут его жену, но у него есть ребенок. Девочка, кажется…
— О нет… Боже, только не это! Почему именно он…
Марк тихо проговорил, опустив взгляд:
— Мне жаль, Эмма. Когда меня отпустили, я сразу поехал к тебе. Приехал сюда, к дому, но не решался подняться. Не знал, как посмотреть тебе в глаза. Поэтому зашел в круглосуточный бар на углу и пытался утопить в алкоголе дикий страх потерять всё. Тебя и Леонида. Не помогло.
Когда он замолчал, в комнате наступила гнетущая тишина. Эмма застыла, словно статуя. Ультиматум Давида обрушился на неё, как цунами. Три дня. У неё всего три дня, чтобы добровольно сдаться своему мучителю. Перед глазами стоял образ Вероники, которая напрасно ждала своего мужа.
Марк внезапно вскочил с дивана, схватил Эмму за плечи и заглянул ей в лицо:
— Эмма, послушай меня! Возвращаться к нему — не выход! Нельзя поддаваться этому психопату! Нужно привлечь внимание, пойти в полицию, использовать мои связи, прессу... Это точно подействует на него! Но... — его голос дрогнул, а руки безвольно опустились. — Но в таком случае мне придётся выбирать. Выбирать между Леонидом и тобой. Скандал будет огромным, и он точно разрушит мои шансы получить опеку.
Он снова закрыл лицо руками, не в силах справиться с эмоциями.
- И знаешь ... может быть, так даже лучше, — с горькой самоиронией прошептал Марк. - Я же никудышный отец. Я ужасно справляюсь с этой ролью. Вот даже сегодня: ребенок заболел, лежит с температурой, а я целый день где-то шлялся, решал свои проблемы, а потом еще и пил в баре как последний эгоист... Может, мальчику действительно будет лучше в другой, нормальной семье?
Эмма молчала. Она не могла произнести ни слова, потому что горло сжала железная судорога. Ее сердце разрывалось на куски от боли. В то же время в голове возникло четкое осознание: она и только она виновата во всем происшедшем. Это она принесла с собой шлейф грязи, страха и насилия. Ее присутствие стало ядом, который причинял боль каждому, кто проявлял к ней сочувствие и доброту. Теперь она должна все исправить, даже если придется снова вернуться в этот кошмар.
- Марк, посмотри на меня, - Эмма подошла ближе и решительно подняла его голову. Она смотрела в его усталые и полные отчаяния глаза, стараясь передать ему свою уверенность, которой ему так не хватало. — Даже не думай об этом, — сказала она твёрдо. — Мы найдём выход. Вместе. Всё будет хорошо, слышишь? Но ты не должен отказываться от опеки. Даже не думай отдавать ребёнка чужим людям!
Она села рядом, ласково касаясь его напряженных плеч, хотя собственное сердце леденело от боли.
- Лёнечка любит тебя, Марк. Даже больше, чем ты можешь себе представить. Это видно по его поведению: по тому, как он каждый раз тянется к тебе своими ручонками, как крепко обнимает за шею, как доверчиво прислоняется к тебе во сне, ища защиты. Ты для него - весь мир. Ты - его крестный, самый лучший, какого только можно пожелать. Не смей сдаваться! В конце концов, ты боец или нет?
Марк лишь тяжело вздохнул, слишком измотанный морально и физически, чтобы спорить. Эмма продолжала тихо и мягко успокаивать его, гладила по голове, уговаривая прилечь и немного поспать. В конце концов, поддавшись ее уютному голосу и от непосильной усталости, Марк закрыл глаза и уснул.
Как только его дыхание стало ровным, Эмма встала. Маска уверенности мгновенно слетела с ее лица, оставив лишь смертельную бледность. Она знала, что должна делать. Времени на колебания и сомнения не было.
На цыпочках она прошла в детскую комнату. Вырвала из альбома для рисования чистый лист бумаги, взяла карандаш и, стараясь сдержать дрожь в пальцах, принялась быстро писать записку. Она подробно расписала все: почему у Леонида поднялась температура, объяснила про зубы, четко указала дозировку жаропонижающего сиропа и временные интервалы. Отдельной строкой вывела номер телефона педиатра из частной клиники на случай, если Марку понадобится консультация. В конце она добавила всего несколько слов: "Пожалуйста, не делай глупостей. Просто позаботься о ребенке. Ты нужен ему".
Эмма оставила записку на видном месте на тумбочке в своей комнате. Потом на секунду зашла в спальню, где спал малыш. Она присела у кровати, осторожно, почти не касаясь, поцеловала Лёню в лобик и закрыла рот рукой, чтобы не закричать от отчаяния. Слезы хлынули из глаз горячими струями, обжигая щеки.
Она вышла в гостиную, где на диване лежал Марк. Ей так дико, до умопомрачения хотелось подойти, коснуться его губ напоследок, оставить этот поцелуй в памяти. Она шагнула, занесла руку, но в последний момент так и не решилась. Она боялась, что от ее прикосновения он проснется, и тогда она просто не сможет уйти. Она не имела права становиться еще слабее.
Эмма тихо оделась, закинула на плечо сумочку с документами и вышла из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь.
Улица была пуста и тиха. Вокруг только серело, первые лучи солнца едва пробивались сквозь туман. Выйдя из подъезда, Эмма наконец разрыдалась. Слезы лились потоком, она судорожно сжимала кулаки, глотая холодный воздух.
Немного успокоившись, она остановилась под деревом на тротуаре. Руки дрожали так, что она едва не уронила телефон. Эмма открыла набор номера и по памяти — потому что этот проклятый набор цифр отпечатался в ее мозгу навсегда, набрала Давида.
Ответили почти мгновенно, словно Давид только и ждал этого звонка.
- Слушаю, - раздался в трубке тот самый холодный и самоуверенный голос, от которого у Эммы внутри все перевернулось.
- Ты выиграл, - выдавила она из себя, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально твердо, хотя слезы все еще текли по лицу. - Слышишь меня? Ты выиграл, Давид. Я возвращаюсь. Но только с условием, что ты оставишь Марка в покое и отпустишь Андрея.
- Не могу, дорогая. Они мне еще нужны, - ответил Давид. - Но если ты будешь хорошей девочкой, а твой любовник выполнит еще одну мою просьбу, то и я выполню твою просьбу, сдержу слово. Обещаю.
- Куда мне ехать?
Давид назвал адрес и отключился. Эмма медленно опустила руку с телефоном, глядя на серое городское небо. Один лишь Бог знал, как ей не хотелось делать следующий шаг.