Когда мы говорим о старом дворянском воспитании, в голову приходят вальсы, гувернёры во фраках и благородные манеры.
Павел Засодимский в повести «Забытый мир» (1890) рассказывает о своей жизни в качестве воспитанника дворянского пансиона при вологодской гимназии. Он поступил туда в феврале 1856 года и покинул пансион в июне 1863 года. Подзаголовок книги - «Из пансионских воспоминаний».
Пансион при вологодской гимназии был не просто школой. Это был настоящий «забытый мир» — со своей иерархией, легендами, страхами и странной романтикой выживания.
Засодимский честно пишет о том, что чувствует ребёнок, попавший в казённые стены:
«Здесь я узнал и горе новичка, тоску по родном доме, по деревенской свободе, и блаженные минуты горячих признаний в дружбе… и тёмные страхи перед единицами и двойками, и дух захватывающие опасения угрожающих наказаний».
Ученикам зимой не полагалось ни калош, ни тёплой одежды — спартанское воспитание в чистом виде. Зато форма с красными воротниками и обшлагами подарила повод уличным мальчишкам дразнить пансионеров «краснопёрыми окунями». Обидно им было. Но что поделать — таковы правила.
Распорядок дня напоминал тюремный: подъём в 6 утра под звон колокольчика, молитва, занятия при свечах зимой. На завтрак — тарелка молока и ломоть хлеба, в пост — ещё суровее. Пансионеры после обеда оставались взаперти, пока «внешние» ученики (это ученики, которые не были воспитанниками пансиона) гуляли и ходили в театр. Это чувство несправедливости — одна из самых горьких нот в книге.
Дисциплину держали на рапортах — списках провинившихся. Главным орудием воспитания были розги:
"Не проходило недели, чтобы несколько человек не осталось без обеда, без завтрака или без чая; не проходило дня без того, чтобы несколько человек не постояло у стены или на коленях; не бывало такой субботы в течение учебного времени, чтобы не высекли человек 10–15. Одним словом, не бывало такого дня, чтобы кто-нибудь из «маленьких» горько не плакал от истязаний начальства или от побоев своих же товарищей. Из существовавших в пансионе наказаний самыми употребительными были: стояние у стены или на коленях, оставление «без отпуска» и розги. (В карцер садили очень редко и то лишь воспитанников старших классов). За шалости учеников записывали в журнал: в классе – учителя, в пансионе – гувернеры".
Раньше была книга жалоб «Кондуит» (помните у Кассиля?), куда записывали проступки, — это был приговор.
В субботу инспектор обходил классы, и провинившиеся шли в гардеробную. Экзекуцию (телесное наказание) устраивали именно в субботу и проводили сторожа, у одного из них — старика Сергея — были свои любимчики, которым доставалось меньше.
В современной школе во время уроков не обходится без подсказок: кто-нибудь обязательно подскажет кому-нибудь что-нибудь.
Вот что пишет об этом Засодимский в своей книге:
Подсказыванье во время урока, с педагогической точки зрения, конечно, нежелательно и непохвально, но у нас в пансионе по отношению к другу подсказывание считалось священным долгом. За подсказыванье в классе я однажды в течение четырех часов простоял у стены, несколько раз оставался без обеда, а один раз – уже во втором классе, перед экзаменами – за подсказывание я едва не подвергся более чувствительному наказанию…
Особенно жутко описывает автор два случая:
Ученик ударил инспектора — его приговорили к порке розгами в присутствии товарищей. После этого он ходил «как загнанный зверь».
Второй: один воспитанник, желая испытать силу воли, положил палец на камень и разбил его железной свайкой.
Но самое ужасное — не сама боль, а то, что она делала с душой:
«Розги – бесспорно, одна из самых темных сторон старой школы. Розги растлевали мальчуганов. Помню, с каким ужасом и стыдом иной шел в первый раз за инспектором в гардеробную и каким жалким, униженным возвращался он после наказания в среду товарищей. После нескольких порок он уже привыкал к позору телесного наказания и из скромного мальчика мало-помалу превращался в отчаянного, бесшабашного нахала…».
При этом в пансионе действовал жёсткий кодекс:
Выдать товарища — гнусно.
Жаловаться гувернёру — непочётно.
Плакать под розгами — унизительно.
Дружба здесь была не только помощью, но и молчаливым сообщничеством. Рассказывать дома о пансионских порядках считалось неприличным — за это называли «сплетником» и «переносчиком».
И хотя система была построена на страхе и физической боли, финальный вывод Засодимского звучит неожиданно. Да, школа была жестокой и несправедливой. Но, по мнению автора, она закаляла волю и характер.
«Резюмируя свои воспоминания, я прихожу к тому заключению, что в нашей старой школе наряду с темными пятнами (как, например, кулачная расправа, розги) были и свои светлые стороны, и как на одну из них я указал на чувство товарищества, которое было сильно развито в пансионерской среде. Даже самый способ преподавания («от сих до сих»), как я уже говорил, оказывал своего рода услугу нашей самодеятельности. В старой школе, несмотря на все ее непривлекательные стороны, вырабатывались люди с сильной волей, с энергией, с характером, люди настойчивые и решительные, и если впоследствии их энергия и сила воли иногда тратились не на добро, не на то, на что бы следовало, то в этом виновата уже не школа, но сама жизнь».
Можно спорить с этим тезисом, но именно он не даёт повести стать просто «ужастиком о царском воспитании». Засодимский честно показывает обе стороны медали: и розги, и товарищество, и страх, и стойкость.
И всё же дисциплина в пансионе поддерживалась в первую очередь страхом наказания.
Как же менялась школа?
В романе Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» есть эпизод, где Антон на уроке не боится отстаивать свою точку зрения. Учительница, вместо того чтобы просто поставить двойку или вызвать родителей «на ковер», пришла домой к ученику, чтобы в спокойной беседе с самым авторитетным для него человеком — дедом — разобраться в спорной ситуации.
Этот эпизод иллюстрирует уважение к личности ребенка и его семье в дореволюционной гимназической традиции.
В книге есть и другой показательный момент: когда маленький Антон на школьном празднике запел рождественскую песню («Рождество Христово, Дедушка Мороз...»), учительница Клавдия Петровна мягко, но твердо его остановила, сказав:
«Это хорошая песенка, Антон, но ты ее споёшь в другое время».
Этот случай показывает, что границы допустимого существовали всегда, но главное здесь — такт и уважение к внутреннему миру ученика, поиск диалога, а не метода подавления.
В романе есть одна гениальная деталь о наказаниях деда: их было всего два — «не буду гладить по голове» и «не поцелую на ночь».
Сравните это с тем, что происходило в казенной гимназии в повести «Забытый мир».
А вот картина, на которой мы видим сцену наказания:
Филипп Мерсье, «Школа для мальчиков» (1738)
Мальчики, учитель. Учитель вовсе не читает лекцию. Он сурово щиплет за ухо перепуганного мальчика, а на переднем плане мы видим березовую розгу - инструмент воспитания той эпохи.
Лица ребенка мы не видим, но представляем, что чувствует мальчик.
Сейчас мы называем это жестоким обращением, а тогда - «воспитательным процессом». Это портрет системы, где власть учителя была абсолютной.
Современная школа — это поиск баланса между правом ребенка на самовыражение и необходимостью следовать правилам.
История учит нас простой вещи: насилие не воспитывает — оно калечит. И то, что мы сегодня садимся обсуждать с ребенком его двойку, а не ремнем решаем проблему - это и есть главный прогресс человечества.
О том, какой была школа в 20 веке упоминается в контексте воспоминаний главного героя — Антона Стремоухова- в романе Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени». Об этом можно прочесть здесь: