Гл.12. Вера
Начало ЗДЕСЬ.
Та же история, что и в одиннадцати главах серии «Городской» - но другими глазами. Это её мысли в избе в тот вечер, когда машина увезла Эдика в город.
Дверь закрыла за собой, и стало тихо.
Я села на лавку у печи, не разуваясь, платок снимать не стала. Так и сидела сколько то времени, обутая, в платке, в телогрейке, как будто не зная, что дальше делать.
Печь дотлевала, в горнице ещё стоял запах пирогов.
И в избе было пусто.
-----
Олюшка моя … подбородок задрала, на крыльцо смотрит. Девочка, девочка моя – взрослая, сын вон уже свой, а мне всё девочка.
Когда они в первый раз его привезли - стояла на крыльце.
Олюшка с ним за руку, а он на меня смотрит исподлобья - в куртке городской, тонкой, в кроссовках тех модных. В наших краях такое не носят. И на голове ничего нет, волосы по ветру. Я сразу подумала - застудит уши.
И ещё увидела - глаза у него Олюшкины. Только взгляд другой: Олюшка-то всегда смотрела прямо, а этот будто прячется куда-то. Подумала - ничего, отойдёт.
-----
Манюня моя всё огрызки яблочные бросала, где ни попадя, бывало, пять, шесть огрызков находила за день. Спросишь - не я, а чьи, говорю, других детей в дому нет.
Маньке тогда четыре было, а может, и пять. Этот тоже одно время огрызки бросал, хоть и побольше её уже. Разбаловали мать с отцом его там в городе, ну ничего… Я ему ничего не говорила - в ведро для кур кидала всё.
А потом смотрю – и сам стал туда кидать.
-----
Картошку чистил - спину выгнул, как Лёша мой молодой выгибал, когда сети чинил. Сидел вот так же на табурете, голову опустил, плечи округлил, а я тогда у печи стояла и смотрела ему в затылок.
И Лёшу своего вспомнила.
Лёша покойный, царство ему. С Польши вернулся со звездой в вещмешке, звезда до сих пор у меня в коробке, в шкафу, малой вот на елку вешал сам. А Лёша мой в шестьдесят втором ушёл – мало лет нам с ним отмерено было.
-----
Кашу в первые дни не ел - сидел, ковырял, носом сопел. Раз даже на пол ронял, я тогда смолчала и прибрала.
А я в его возрасте кашу ела как воду, любую, из чего сделана, главное, чтоб была, ну и горячая чтоб.
Сорок третий год был такой год.
А этого ругать за ту кашу было - как ругать берёзу за то, что она не сосна. Потом сам дошел, своим умом, спасибо Шуре – она придумала как его уму-разуму научить.
-----
В горячке Ваню звала - это знаю, Шура сказала.
Ваня, братик мой - сейчас бы шестьдесят четыре было, а ему двадцать на всю жизнь и осталось.
Шестьдесят второй год. Мина старая, ещё с войны на дне лежала. Я когда телеграмму получила - стояла у окошка, стояла и держала, и не плакала тогда - слёзы только через две недели пошли.
Ваня. Ваня. Ванечка мой.
-----
А в ту ночь, когда я в жару лежала, я слышала что-то...
А может и не слышала, может, мне это снилось, но кажется – слышала, что малой просил за меня и обещания давал честным быть.
Я его об этом не спрашивала, это - его, не моё, но в груди у меня с тех пор есть тёплое место, там, где это его сказанное лежит.
-----
Когда у меня жар спал, я очнулась под утро и вижу - он рядом, у моей кровати, на табурете. И спит, голова на одеяле моём. Я полежала, на него смотрела, не стала будить.
Полгода ему было, когда мы виделись однажды, он и не помнит и не знает, а теперь сидит у моей кровати, спит. Жизнь так странно ходит.
-----
А свой ножик дал Ваське, я видела, и коробку свою с игрушкой городской - Колюшке.
Я смотрела и думала - кто его этому научил? Не я. Я ему ни разу не сказала «отдай».
Сам, видать, у людей бывает это в крови - отдать своё хорошее тому, кому оно нужнее.
-----
Когда мы ёлку с ним наряжали во дворе, он на лестнице стоял, я лестницу держала.
И тут я подумала - а у меня же ещё руки сильные. Семьдесят с лишним лет, а я лестницу держу, и мне не тяжело, а это потому, что наверху он стоит.
Лёша покойный, царство ему, давно мне ещё говорил - у каждого старика, Веруня, должен быть ребёнок. Не обязательно свой, а просто ребёнок, который шевелиться заставляет своим присутствием, иначе старик высохнет.
Я тогда не поняла, а сейчас вижу – да, прав мой Леша был.
-----
Андрей у меня в избе был всего трижды за все годы: один раз с Олюшкой, перед свадьбой, второй - когда Эдик родился, заехали показать, а третий - сегодня.
В первый раз он мне понравился - спокойный, глаза умные, видно что Олю любит, а во второй раз, с пелёнышком на руках, мне понравился ещё больше.
А сегодня я смотрела на него и думала - серой он стал, жизнь его потёрла сильно. Ничего, это пройдёт. Серость не насовсем, она потом сходит, если не дать ей засохнуть.
-----
Машина их уехала, а я стояла на крыльце. Васька выходил, Колюшка, и Шура мелькала по улице.
Я не ушла, пока их машина не пропала за поворотом, у леса. И потом ещё постояла, и потом ещё. Зашла в избу и села. И стало тихо.
Тишина у меня в избе была всегда, много лет - я к ней давно привыкла. Я её даже любила.
А сегодня тишина другая.
Печь у меня выстыла, пока я всё сидела и вспоминала, надо растапливать заново.
Сейчас встану. Сейчас, минуточку ещё посижу и пойду растапливать.
Встала. Открыла дверь в комнатку, кровать заправлена, подушка взбита, я подошла, сняла наволочку, простынь и вдруг среди всего нащупала бумажку, развернула.
Маленькая, мятая, на ней одной строчкой расплывчатые: «У бабки чисто. Мальчик в порядке. На отчёт буду в пятницу. В.С.».
Я смотрела долго и не понимала, что это, потом положила в ящик, где его вещи лежали. Может сгодится когда...
-----
Потом открыла нижний ящик, достала свой портрет, его рукой, и развернула, долго смотрела.
Подписано: «Бабе Вере от Эдика. Декабрь две тысячи второго».
Свернула обратно, положила, закрыла ящик.
И пошла растапливать печь.
-----
Прожила она после того марта ещё двенадцать лет и каждый из этих двенадцати лет Эдик приезжал на лето. В предпоследнее её лето невестку привёз, потом маленького пелёныша.
А в самую последнюю её зиму - Эдик приехал к ней в феврале, один, без своих, просто побыть с ней, она в тот февраль уже не вставала. Он сидел у её кровати, на том же табурете, на котором сидел тогда, в далеком две тысячи втором.
Жизнь, она ходит кругами и в каждом круге чему-то учит.
----
От автора:
Спасибо всем за ваше внимание к этой серии!
Пока "городской" осваивался в деревне, началась ещё одна история - про тихого экономиста, которого по случайному (или совсем не случайному) стечению обстоятельств, сделали начальником отдела. Он стеснялся попросить себе новый стул, а теперь ему нужно командовать людьми.
Серия называется «Тихоня», первая глава уже вышла. Если понравился «Городской», попробуйте Мухина - он не мальчишка в деревне, а взрослый мужчина в офисе, но растерянности в новых обстоятельствах у них примерно одинаково.