Часть 1. Меня спрятали в глухой деревне.
Самым страшным тогда была не деревня, не работа и не чужая баба Вера. Самым страшным было то, что мне никто не звонил.
А началось всё той ночью.
Разбудил меня не свет, а звук - молния на сумке торопливо и зло. Мать складывала мои вещи, и руки у неё летали быстрее обычного – свитер, второй свитер. А следом носки, ещё носки, толстые, шерстяные, которых я раньше и в глаза не видел.
- Мам, ты чего, мы на Северный полюс?
- Я сел и стал тереть глаза.
- Спи. Рано ещё.
Я не послушался и смотрел, как она пихает в сумку всё подряд, без всякого порядка.
- А куда столько тёплого?
Она не ответила, сунула поверх свитеров штаны с тёплой рубашкой и потянулась за обувью.
Сумку мне в жизни никто собирать не давал. Для этого была Марья, наша домработница, она знала про мои вещи лучше меня самого, а тут мать стояла у кровати с ворохом вещей, собирала сумку, и это пугало больше всего.
- Долго мы там будем?
- Сколько надо.
- А Марья поедет?
- Нет.
Молния снова вжикнула, быстрее прежнего.
- А ты? - мать замерла на секунду.
- Я вернусь за тобой. Скоро.
- А приставку взять можно?
- Без приставки в этот раз, - мать даже не подняла глаз.
- Ну хоть плеер, он же маленький.
- Бери. Только быстро.
Я метнулся за плеером и затолкал всё во внутренний карман куртки. Без музыки я не представлял себе ни одной дальней дороги.
- К кому хоть едем? - не унимался я.
- К бабе Вере. Ты не знаешь.
Я не знал, вообще не подозревал, что где- то на свете живёт какая- то баба Вера и что она имеет ко мне хоть какое- то отношение.
За стеной говорил с кем- то отец, его голос был каким- то чужим. Отец никогда не кричал, и сейчас тоже не кричал, но в этом ровном тихом голосе сквозь стену было что- то такое, от чего у меня заныло внутри. Слов я не разбирал, но слышал, что он будто бы повторяет одно и то же по кругу. Зачем? Ему что - не верят?
Я вышел в коридор. На кухне горела одна лампа, маленькая, над плитой, пахло кофе и чем- то аптечным. Мать накапала себе валерьянки в стакан, выпила залпом и поморщилась, будто хлебнула не лекарство, а что похуже.
- Иди оденься, - она так и не обернулась.
- Потеплее.
Дядя Гера приехал перед рассветом.
Я услышал его раньше, чем увидел. Он всегда начинал смеяться ещё в прихожей, не сняв пальто, словно входил не в квартиру, а на праздник, к которому давно готовился. Засмеялся и в ту ночь. Только смех вышел короткий, будто он сам прикусил его на середине.
- Ну и где мой крестник?
Я влетел в прихожую. От дяди Геры пахло холодом, улицей и дорогим табаком, и рядом с ним всегда случалось что- нибудь хорошее: шоколадка из кармана, машинка, а то и сложенная вчетверо купюра, которую он совал мне в ладонь незаметно, прижав палец к губам. Из всех взрослых он был самый лучший. Потому что со взрослыми обычно скучно, а с ним никогда.
- Ишь ты, вытянулся, - он сжал мою ладонь и подержал, будто проверял, крепкая ли.
- Скоро меня перерастёшь.
- Уже почти, - я выпятил грудь колесом.
- Меня в школе никто не задирает.
- Да ну?
- Ага. Я Сёмке Воронову нос разбил.
Дядя Гера усмехнулся.
- Молодец. Мужик должен уметь за себя постоять. Не дрейфишь, значит?
- Не- а, - соврал я. И он засмеялся, и взъерошил мне волосы, будто я отмочил лучшую шутку за всю ночь.
А потом полез во внутренний карман пальто и достал ножик. Перочинный, увесистый, с тёмными деревянными накладками и крохотным клеймом у основания. Лезвие вышло из рукоятки с тихим щелчком. Я в жизни не держал в руках ничего красивее.
- Держи. Настоящий, сталь, не жесть какая.
- Мне? Насовсем?
- Насовсем. Мужику без ножа нельзя, - он накрыл мою руку своей, большой и тёплой.
- Только не порежься. И слушайся там, понял? Я закивал, не сводя глаз с лезвия.
- И вот ещё что, - дядя Гера понизил голос, будто доверял мне тайну.
- Маме сейчас тяжело. Ты там не умничай, будь мужиком. Договорились?
- Договорились. Умничать я, конечно, собирался при первом же неудобстве, но дяде Гере врать было легко и даже приятно.
Потом защёлкал ножиком - туда, обратно, туда, обратно. И звук мне понравился сразу, я никак не мог остановиться, пока мать не глянула строго.
А дядя Гера выпрямился и наклонился к ней. Положил ладонь ей на плечо, как клал всем и всегда, и сказал что- то на ухо, совсем тихо. Мать кивнула. Один раз, коротко, и сразу отвернулась к тёмному окну.
Тогда я ещё не знал, что эта ладонь последний раз коснётся нас в ту ночь. Я вообще ничего тогда не знал. А тот, кто шептал ей на ухо успокаивающие слова, уже знал про нас всё - куда увезут и от кого прячут.
Взрослые ушли на кухню, а я остался в коридоре с ножиком и ловил обрывки сквозь дверь.
- Никаких звонков, - это был отец.
- Ни ты, ни она, ни через кого. Один звонок, и его найдут.
- А если что случится? - голос матери дрогнул. - Как я узнаю?
- Если совсем припрёт, передадут. Больше никак.
- Полгода без него...
- Меньше. Если повезёт.
Я не понял, кого найдут и за что. Зацепился только за одно слово, «полгода». В одиннадцать лет полгода это не срок, это целая жизнь.
Машина ждала во дворе с погашенными фарами.
Чужая, не наша, и даже не дяди Геры. За рулём сидел незнакомый человек. За всю дорогу он ни разу не обернулся. Отец обнял меня и мать, она села со мной назад и прижала к себе сумку, а отец остался.
Он стоял в дверном проёме, в домашнем свитере вместо привычных костюмов, небритый и усталый. На скулах ходили желваки. Я опустил стекло, хотел крикнуть ему что- нибудь хорошее, но не придумал что.
- Пап, ты приедешь? - он то ли не услышал, то ли сделал вид, только поднял руку, и на этом всё наше прощание кончилось.
Дядя Гера захлопнул мою дверцу и наклонился к стеклу.
- Всё будет хорошо, крестник. Слово даю.
- А вы меня навестите?
- А как же, обязательно навещу, - он улыбнулся, и я ему поверил. В ту ночь я верил ему чуть ли не больше, чем родителям. Он хоть что-то говорил мне.
Город кончился неожиданно быстро, сперва частые фонари, потом редкие, потом одна сплошная темнота за стеклом.
- А в школу мне завтра не надо?
- Не надо.
- А Сёмка решит, что я сбежал, испугался.
- Никто так не решит.
- А компьютер у бабы Веры есть?
- Нет там компьютера.
Я не поверил, мне казалось, компьютеры должны быть везде. Я смотрел, как темнота проглатывает дорогу впереди фар, и снова защёлкал ножиком, пока мать не накрыла мою руку своей, тёплой и сухой.
- Спи.
- Не хочу.
- Поспи. Дорога длинная, - я незаметно уснул у неё на плече.
Один раз я вынырнул из сна, за окном стеной стоял лес и мотор тянул в гору на низкой ноте. Я спросил, скоро ли. Мать поправила мне куртку и шепнула:
- Спи, далеко.
И в последний раз за долгие месяцы мне было тепло и совсем не страшно.
Меня увозили из единственного мира, который я знал.
Из квартиры, где меня всегда искали, от телефона, которому теперь велели молчать, от отца, оставшегося в дверях. Зачем и от кого, мне так и не сказали. А я ехал в чёрную пустоту с чужим ножиком в кулаке, доверчиво прижимаясь к матери.
Разбудил меня холод.
Машина стояла. Дверца была распахнута настежь, и в салон лез сырой воздух, незнакомый, пахнущий мокрым деревом и печным дымом. Небо висело низко и серо, почти задевая макушки елей, а где- то совсем рядом орал петух, по- настоящему, не как в мультиках, а громко и сердито.
А перед нами стоял дом. Бревенчатый, потемневший от старости, забор, а за ним поленница выше меня ростом и грязь до самого крыльца.
На крыльце стояла старуха.
Невысокая, плотная, в сером платке и телогрейке, в калошах на босу ногу. Руки она прятала под фартуком. Она не помахала нам и не улыбнулась. Просто смотрела в упор, не отводя светлых выцветших глаз, и под этим взглядом мне сразу захотелось обратно в машину.
Мать взяла меня за плечо и подтолкнула вперёд, к крыльцу.
- Здравствуй, бабушка, - голос у неё стал чужой, слишком бодрый.
- Вот, привезла сына.
Старуха перевела взгляд с меня на мать, потом снова на меня, и всё молчала.
- Поживёт у тебя.
Старуха оглядела меня с головы до ног, задержалась на блестящей молнии куртки и на чистых городских ботинках.
- Худой. И одёжа не подходящая.
- Привыкнет, - мать сказала это слишком быстро. - Куда он денется.
Меня разглядывали и обсуждали, будто я был не я, а телёнок, которого привезли на двор. Я насупился и уставился в землю, и впервые за всю ночь к горлу подкатил тугой ком.
Мать присела передо мной и заглянула мне в глаза.
- Слушайся бабушку, помогай, учебники свои читай. Они в сумке. Я скоро заберу.
- Сколько это, скоро? - она не ответила, поцеловала меня в макушку, выпрямилась и быстро пошла к машине, не оглядываясь.
Я остался стоять в грязи, в городских ботинках, с сумкой и ножиком в кулаке. Машина развернулась, мазнула фарами по окнам дома, и уехала туда, откуда мы приехали. Я смотрел вслед, пока красные огоньки не растворились за деревьями.
Двор молчал, молчал лес за забором, молчал дом за спиной. И тишина была такая плотная, что у меня зазвенело в ушах. Я всё ждал, что вот сейчас что- то загудит или окликнет. Не окликнуло, только где- то за домом лениво и хрипло проорал петух.
А когда обернулся, старуха уже не смотрела на меня. Она отворила тяжёлую дверь в дом.
- Ну, чего встал. Заходи, городской.
----
Я тогда ещё не знал, что моё первое утро в этом доме кончится пустым животом. И что винить за это мне придётся только самого себя.
Продолжение следует…