Михаил встал в семь. Ирина ещё спала, лицом к стене, рукой под подушкой, она всегда так спала. Он постоял в дверях ванной, потом вошёл, закрыл за собой дверь тихо.
В зеркале лицо как лицо. Он побрился, помылся, надел рубашку, которую жена погладила вчера. Серую, в мелкую полоску. Зинаида Павловна любила эту рубашку, говорила — солидная.
К матери ехать к двум. До этого: продуктовый, цветы, торт забрать. Торт он заказал сам, без Ирины, в той же кондитерской, где брал каждый год. Восьмёрка и ноль, кремовые, светло-жёлтые. Восьмой десяток.
На кухне он поставил чайник. Достал из холодильника сыр, нарезал. Ирина пришла босиком, в халате, села напротив.
– Во сколько? – спросила.
– К двум.
– Катя?
– Сама доберётся.
Ирина кивнула. Она терла глаза кулаком, как ребёнок.
– Галина Семёновна будет?
– Будет.
Он сказал это ровно. Налил ей чаю. Поставил перед ней сыр. Сел напротив. Галина Семёновна была сестра матери, младшая, шумная. Она знала.
Квартира на Малой Грузинской пахла духами и пирогами. Зинаида Павловна открыла сама, в синем платье, с брошкой, с подкрашенными губами. Восьмидесяти ей было нельзя дать. Шестьдесят пять, если бы Михаил не знал точно.
– Сынок.
– Мам.
Он наклонился, поцеловал её в щёку. Ирина обняла её, передала букет. Зинаида приняла цветы, не глядя, и сразу отдала их в сторону, кому-то невидимому в коридоре.
В большой комнате уже сидели. Двоюродные братья с жёнами, тётя Галя с мужем Колей, ещё одна сестра матери, Ольга Павловна, кто-то из старых подруг Зинаиды по консерватории, она в своё время преподавала фортепиано. Стол был накрыт на четырнадцать персон. Серебро, хрусталь, белые тарелки с золотым ободком.
Михаил сел справа от матери. Ирина рядом с ним. Катя пришла через двадцать минут, виноватая, с букетом, поцеловала бабушку, села напротив.
Тосты начались сразу. Первый — Михаил. Он говорил то, что говорил всегда: про сильную, про настоящую, про маму. Сел. Зинаида промокнула глаз салфеткой и кивнула.
Тост Галины Семёновны был четвёртым.
Она поднялась с бокалом, в красной кофте, разгорячённая. Сначала про сестру, про молодость, про мужей, про детей. Потом про дом. Потом, без видимого перехода:
– И вот, Зина, теперь и квартира твоя. Окончательно. Михаил молодец, всё чисто сделал, как полагается. Чтобы ты ни о чём не волновалась.
За столом не сразу поняли. Зинаида прикоснулась рукой к Галиному рукаву, как бы прерывая.
– Галя, ну сейчас не об этом.
– А что, нельзя? Семь лет человек переписывал, не один раз бегал. Я считаю, можно сказать вслух. Семья ведь.
Михаил смотрел в тарелку. У него на тарелке было оливье и кусок селёдки под шубой. Он видел оливье и шубу очень отчётливо, как сквозь увеличительное стекло.
Ирина повернула голову к нему. Не резко. Просто повернула.
– Какую квартиру.
Это был не вопрос. Это была констатация.
– Ир, потом.
– Какую квартиру, Миш.
Зинаида Павловна сказала, что давайте кушать. Кто-то из двоюродных, кажется, Серёжа, торопливо начал тост: про здоровье, про долгие лета. Все подняли бокалы. Ирина подняла тоже. Выпила. Поставила бокал.
Дома они оказались около одиннадцати вечера. Катя уехала к себе сразу от бабушки. Ирина в машине молчала. Михаил пытался говорить, что-то про дорогу, про то, что мать устала, что Галя как всегда. Ирина не отвечала.
В прихожей она сняла туфли. Не аккуратно, как обычно, а одну в одну сторону, другую в другую. Прошла в кухню. Налила воды.
– Сядь, – сказала она.
Он сел.
– Какую квартиру.
– Ту, что на Кутузовском.
Эту квартиру они купили двенадцать лет назад. Не для жилья, для дочери. Катя жила в ней два года, потом съехала к жениху, и квартира пустовала или сдавалась. Деньги от аренды шли на ремонт зинаидиной дачи, на её лекарства, на путёвки в Карловы Вары.
– И что значит — переписывал.
– По частям. Долями.
– На кого.
– На маму.
Ирина смотрела на него долго. Он мог бы выдержать любой взгляд — кричащий, плачущий, презрительный. Этот был никакой. Она смотрела как смотрят в окно вагона, когда уже всё равно, какой за окном пейзаж.
– Зачем.
Он начал отвечать. Что мать одна, что отец оставил долги, что братьев у него нет, что если случится что-то с ним самим, Зинаида останется ни с чем, потому что Ирина не любит её и не будет о ней заботиться. Что мать просила. Что юрист сказал — самый чистый способ. Что он хотел потом всё вернуть, когда мама...
– Когда мама умрёт.
– Ир.
– Когда мама умрёт, тогда квартира снова станет нашей. Так получается.
Михаил молчал.
– Семь лет, Миш.
– Да.
– Семь лет я говорила: давай продадим, давай дочери передадим, давай Кате на свадьбу. А ты, что мы подумаем. А ты не думал. Ты подписывал.
– Да.
Она поставила стакан. Аккуратно, не звенящим.
– Иди спать.
– Ир.
– Иди спать, Миша. Я не хочу сейчас.
Он пошёл в спальню. Лёг. Ирина не пришла. Он слышал, как она ходит по кухне, как открывает шкаф, как включает воду. Потом она легла на диван в гостиной. Утром он нашёл её там.
Жить вместе они продолжили. Не потому, что простила, не потому, что не простила, просто не нашлось точки, в которой можно было бы развернуться. Им обоим было за пятьдесят пять, Кате двадцать восемь, Зинаиде восемьдесят. Развод в их слое не делался быстро, там были годы общих счетов, общих друзей, общей дачи.
Ирина перестала ездить к свекрови. Совсем. На дни рождения отправляла Михаила одного, с конвертом, с тортом из той же кондитерской. Зинаида Павловна звонила невестке раз в две недели, поздравить с праздником, спросить о Кате. Ирина отвечала вежливо. Разговор не длился больше двух минут.
Михаил перестал говорить про мать дома. Совсем.
Катю не посвящали. Катя что-то чувствовала, но в их семье не было принято расспрашивать. Она приезжала в гости, привозила своего Лёшу, оставалась на ужин. За столом сидели четверо. Никто ни о чём.
Через год Михаил сходил к нотариусу. Один. Без матери. Долго сидел в кресле перед столом, точно так же, как сидел семь лет назад, в первый раз. Нотариус, женщина за пятьдесят, в очках на цепочке, спросила:
– Что вы хотите оформить?
– Завещание.
– На кого.
– На жену. Всё имущество, какое имеется и какое будет иметься. Полностью.
Нотариус что-то записала. Подняла глаза.
– На квартиру в собственности вашей матери ваше завещание не распространяется.
– Я понимаю.
Он подписал, заплатил, вышел. На улице был октябрь. Жёлтые листья на чёрном асфальте, продавщица каштанов у метро, светофор. Он не сразу пошёл к машине. Постоял, посмотрел на небо.
Зинаида Павловна умерла через шесть лет, в восемьдесят шесть. Тихо, во сне, после долгой болезни, которую все знали. Ирина приехала на похороны. Стояла рядом с Михаилом, держала его под руку, как полагается. Катя плакала. Михаил не плакал, у него за эти годы что-то высохло.
Квартира на Кутузовском по завещанию матери отошла её сестре, Ольге Павловне, и троюродному племяннику в Твери, и какому-то фонду имени педагога-консерваторца, про которого Михаил не знал даже имени.
Когда юрист закончил читать, в маленькой комнате с одним окном повисла пауза. Юрист поднял голову.
– Будете оспаривать?
– Нет.
Он вышел из конторы. Доехал до дома. В прихожей Ирина гладила бельё. Не повернулась. Он постоял, посмотрел на её затылок, на седую прядь у виска, на халат, в котором она ходила лет пятнадцать.
– Всё.
– Я слышала.
Он повесил пальто, прошёл в комнату, сел в кресло. На журнальном столике лежали Катины очки, забытые в воскресенье. Маленькие, в тонкой металлической оправе, очень похожие на материнские.
Он смотрел на них долго.