Апрельской ночью 1564 года воевода Андрей Курбский перелез крепостную стену Юрьева и ушёл к литовцам. Жену с маленьким сыном он оставил в городе. Что будет с ними, он понимал.
Через несколько месяцев из его нового имения в Москву ушло первое письмо. Адресат – царь Иван Васильевич, бывший друг детства, бывший соратник по казанскому походу, бывший единомышленник в делах Избранной рады. Теперь – враг через границу.
Так началась переписка, которая растянулась почти на двадцать лет и стала одним из самых странных документов русской истории. Два человека, разведённые рекой, страхом и кровью, продолжали говорить друг с другом. Не могли остановиться.
Как они сошлись
Курбский был старше царя на два года, происходил из ярославских Рюриковичей и считал свой род не ниже московского. В юности они оказались рядом. Молодой государь, ещё не Грозный, собирал вокруг себя людей умных и горячих: Сильвестра, Адашева, Курбского. Это и была та самая Избранная рада, о которой потом будут спорить историки.
Под Казанью в 1552 году князь Андрей повёл полк правой руки. Был ранен, едва не погиб, но город взяли. Царь обнял его при всех. Через несколько лет в Ливонской войне Курбский снова отличался – брал крепости, водил полки, входил в число самых доверенных воевод.
А потом всё посыпалось. Умерла царица Анастасия, которую Иван любил по-настоящему. Сильвестр оказался в монастыре. Адашев умер под арестом. Начались казни. Курбский, сидя воеводой в Юрьеве, услышал то, что слышали тогда многие: за ним уже едут.
Побег и первое письмо
Он ушёл налегке, бросив имущество. Литовский король Сигизмунд принял перебежчика щедро: дал имения, ввёл в круг знати. Но Курбский, кажется, не за имениями шёл. Ему нужно было высказаться.
Первое его послание короткое и яростное. Он перечисляет царю казни, называет имена убитых воевод и спрашивает: за что? За какие вины перебиты те, кто брал для него города? Почему «затворил еси царство Русское, сиречь свободное естество человеческое, аки во адовой твердыне»? Эта фраза из послания Курбского обошла потом все учебники.
Письмо до Москвы довёз слуга князя, некий Васька Шибанов. По рассказу, дошедшему через позднейших летописцев и Карамзина, царь приказал пригвоздить слуге ногу посохом к полу и заставил читать послание вслух. Шибанов читал, не двигаясь. Историки спорят, было ли это на самом деле или легенда, но образ закрепился навсегда: один стоит на пробитой ноге, другой слушает.
Ответ царя
Иван ответил длинно. Очень длинно. Его первое послание Курбскому раз в десять больше княжеского и местами больше похоже на исповедь, чем на отповедь.
Он начинает с генеалогии – от Августа-кесаря, через Рюрика, к себе. Он напоминает князю, кто перед кем стоит. Он цитирует Писание целыми страницами, бьёт богословием, как палицей. И вдруг срывается на личное: вспоминает своё сиротское детство, как бояре-опекуны разоряли казну, как унижали мать, как однажды при нём, мальчишке, развалились с ногами на постели его покойного отца.
– А мы с братом Юрием как убогие странствовали, – пишет он почти жалобно.
И тут же возвращается к державному: царь поставлен богом, и судить его людям не дано. Кто против царя – тот против бога. Все казни оправданы, потому что воля помазанника есть воля свыше. Холопов своих, мол, волен жаловать, волен и казнить.
Эта смесь оскорблённого мальчика и грозного самодержца и есть, наверное, главный портрет Ивана IV, который вообще существует. Никакая летопись такого не даёт.
Спор не о словах
Со стороны кажется – двое ругаются. На самом деле они спорят о вещи, которая определит всю дальнейшую судьбу России.
Курбский стоит на том, что царь не один. Рядом с ним должны быть советники, мудрые мужи, синклит. Государь обязан слушать. Если он истребляет лучших, страна гибнет. Это, по сути, идея ограниченной монархии, выросшая из памяти о московских боярских думах и из чтения античных авторов, которых князь в эмиграции жадно глотал.
Иван отвечает прямо противоположным. Государь самодержавен. Никакого совета над ним нет и быть не может. «Жаловати своих холопей вольны есмя, а и казнити вольны же есмя» – это формула, которая потом отзовётся и при Петре, и при Николае, и дальше.
Они оба умели писать. Курбский – суше, изящнее, с латинскими оборотами, которым выучился в Литве. Иван – размашисто, с библейскими громами, с грубой иронией, с внезапными признаниями. Современные филологи, начиная с Лихачёва, сходятся в том, что переписка эта – вершина русской публицистики шестнадцатого века. Спор написан кровью, но написан мастерами.
Между письмами
Между первым и вторым посланием прошло тринадцать лет. Тринадцать. За эти годы случилось многое.
В Москве разгорелась опричнина. Полетели головы митрополита Филиппа, Владимира Старицкого, тысяч безымянных. Был разорён Новгород. Был сожжён крымцами сам стольный город. Сын царя Иван был убит отцовским посохом – об этом ещё будут спорить, но факт смерти наследника от руки отца принят большинством историков.
В Литве Курбский тоже жил непросто. Воевал против вчерашних товарищей под Полоцком. Судился с соседями за межи. Разводился, женился снова, ссорился с женой. Переводил Иоанна Дамаскина, читал Цицерона, собирал библиотеку. И писал «Историю о великом князе Московском» – большую книгу о том, как добрый царь юности превратился в чудовище.
В этой книге у него есть удивительная фраза. Он называет молодого Ивана «прежде добрым и нарочитым». Не сразу зверем. Сначала – надеждой. Это, может быть, и есть ключ к их вражде: князь спорит не только с тираном, но и с тем мальчиком, которого помнил.
Последний раунд
Второе послание Курбского короткое и усталое. Третье – уже совсем без огня. Иван во втором своём письме, написанном из-под Вольмара в 1577 году, торжествует: он стоит победителем в той самой крепости, откуда когда-то писал ему беглец. Город взят. Государь жив. А ты, мол, где?
Но торжество это короткое. Через два года Стефан Баторий начнёт отбирать ливонские земли назад. Через четыре года будет Псковское сидение. А ещё через три царь умрёт, оставив страну на пороге Смуты.
Курбский этого уже не увидит. Он умрёт в своём литовском имении Миляновичи в 1583 году, на год раньше своего давнего противника, окружённый книгами и тяжбами. Сына от второго брака он назовёт Дмитрием. Род Курбских в эмиграции угаснет ещё через поколение.
Кто кого
История любит спрашивать: кто победил в этом споре. Честнее ответа не получится: проиграли оба.
Иван настоял на своём – самодержавие без советников. И оставил страну в таком состоянии, что после смерти его сына Фёдора пресеклась династия и началась Смута. Курбский настоял на своём – ушёл от тирана, сохранил голову, написал книгу. И навсегда остался в памяти беглецом, человеком, бросившим жену под топор.
Их письма пережили обоих. Их читали при Алексее Михайловиче, потом при Екатерине, потом печатали в девятнадцатом веке, потом по ним писали диссертации в двадцатом. Спор о том, нужен ли государю совет и где граница его власти, идёт до сих пор, только без них.
Иногда думаешь: а зачем они вообще писали друг другу? Курбский был в безопасности, мог молчать. Царь мог не отвечать холопу-изменнику. Но оба сели и взялись за перо. Значит, было что-то такое, чего нельзя было оставить недосказанным.
Может быть, это и есть самое человеческое во всей этой истории. Две властные, гордые, изломанные жизнью натуры до самого конца не могли друг друга отпустить. Любая ссора такого калибра – это ведь не только ненависть. Это ещё и память о том, что когда-то было иначе.
А вы как думаете: кто из них в этом долгом письме оказался ближе к правде – царь, защищавший единовластие, или беглец, требовавший совета?