В сентябре 1580 года в Александровой слободе венчали пятидесятилетнего царя и девушку лет семнадцати. Свадьбу не праздновали как положено: церковь не благословляла шестой брак, а это был, по разным счётам, седьмой. Мария Фёдоровна Нагая шла под венец молча. Её никто не спрашивал.
О ней почти ничего не известно по сравнению с первой, любимой Анастасией Захарьиной. И всё же именно её сыну выпало стать узлом всей русской смуты. Имя Марии Нагой школьный учебник обходит в полстроки. А ведь это она дважды хоронила своего ребёнка: один раз в Угличе, в мае 1591 года, второй раз в Москве, в 1606 году, когда из могилы, как ей сказали, поднялся самозванец.
Её род был не из первых. Нагие служили при дворе давно, держались скромно, в боярскую думу пробивались туго. Отец, Фёдор Фёдорович Нагой, был окольничим, дядя Афанасий ездил послом в Крым и слыл человеком хитрым, цепким, своего не упускающим. Именно Афанасий, по всему судя, и подвёл племянницу под царский глаз.
Как выбирали жён московским государям, известно по росписям смотров. Свозили девушек со всей страны, отбирали по росту, по чистоте кожи, по голосу. Иван Васильевич к тому времени был вдовцом не в первый раз, нрав имел тяжёлый, здоровье подорванное, и невест ему искали скорее не для любви, а для постели и для тихого дома. Мария на смотринах понравилась. Современники, скупые на портреты, отметили только: красива, темнобровая, статная.
Что она думала, входя в палаты, где недавно умерли её предшественницы, никто не записал. Тогда вообще не было принято спрашивать женщину, что она думает.
Брак этот в церкви считался каноническим скандалом. По правилам, после третьего брака мирянину причащаться не положено, а тут шёл уже седьмой. Иван продавил решение через послушных иерархов. Мария оказалась женой по факту, но не царицей в полном смысле: её не венчали на царство, имени её на официальных бумагах часто не упоминали. Положение было двусмысленное, и она это понимала.
В Кремле её приняли холодно. Старшие сыновья от прежних браков, Иван и Фёдор, к мачехе относились с натянутой вежливостью. Двор раскололся на партии: одни ставили на Годуновых, чья сестра Ирина была женой царевича Фёдора, другие на Нагих, родню новой жены. И те и другие смотрели друг на друга через прицел.
В октябре 1582 года, по сообщению Псковской летописи, Мария родила сына. Назвали Дмитрием, в честь старшего сводного брата, умершего ещё в младенчестве. Иван Грозный, к тому времени уже сломленный смертью царевича Ивана, которого, по самой распространённой версии, ударил сам в гневе, обрадовался поздно полученному ребёнку. Он успел подержать на руках сына всего полтора года.
Восемнадцатого марта 1584 года царь умер за шахматной доской, не успев доиграть партию. Об этом писал Джером Горсей, англичанин при московском дворе, человек, знавший Кремль изнутри. Сцена эта потом войдёт во все картины: расставленные фигуры, упавший король, остывающая ладонь.
С этой минуты Мария Нагая перестала быть нужна.
Власть взял Фёдор Иванович, тихий, богомольный, мало приспособленный к управлению. Реальные нити сошлись в руке его шурина, Бориса Годунова. И Годунову не нужен был при дворе младенец, на которого Нагие могли в любой момент указать пальцем как на законного наследника. Решение пришло быстро.
Уже через два месяца после смерти Ивана Грозного Марию с сыном и братьями выслали в Углич. Формально это был удел царевича, как полагалось младшим сыновьям московских государей. По существу почётная ссылка.
Углич стоял на Волге, в стороне от больших дорог. Бывший удельный город, тихий, с купеческими дворами, со старым кремлём над рекой. Дом царевича стоял у обрыва, окнами к воде. В нём прошли последние семь лет жизни Дмитрия и долгие годы заточения его матери.
Каково ей там жилось? Если коротко, невесело. Двор был маленький, на жалованье из Москвы, под пристальным присмотром дьяков, присланных Годуновым. Каждое слово, сказанное за столом, доходило до столицы. Нагие нервничали, пили, ссорились, поминали царя Ивана и громко рассуждали о правах мальчика на престол. Москва слушала.
Сам царевич рос болезненным. Английский посол Флетчер, побывавший в России в 1588 году, упомянул о нём осторожно: ребёнок, по слухам, страдает падучей. Это потом станет важно. Эпилепсия в те времена считалась болезнью тёмной, постыдной, её прятали.
И тут наступает пятнадцатое мая 1591 года.
День был субботний, ясный. Мария вышла из палат на крыльцо. Во дворе, у поленницы, играли мальчишки в свайку: бросали заострённый гвоздь в землю, кто точнее. Среди них был восьмилетний Дмитрий с няньками. Через несколько минут он лежал на земле с перерезанным горлом. Кровь сошла на песок.
Что произошло, не знает никто до сих пор.
Следственная комиссия, посланная из Москвы во главе с боярином Василием Шуйским, опросила около полутора сотен свидетелей. Материалы этого дела, «Угличское следственное дело», сохранились частично и изданы. Вывод комиссии был такой: с царевичем случился припадок падучей, во время приступа он сам напоролся на свайку, которой играл. Несчастный случай.
Мария кричала иное. Она выбежала во двор, увидела сына и обвинила людей Годунова, в первую очередь дьяка Михаила Битяговского, присланного из Москвы надзирать за двором. Толпа угличан, поднятая колокольным набатом, растерзала Битяговского, его сына и нескольких слуг прямо на месте. Город захлебнулся самосудом.
Москва ответила жёстко. Угличан казнили и били батогами, кому-то отрезали языки, многих сослали в Сибирь. Заодно с людьми отправили в ссылку и колокол, в который били тревогу: его выпороли кнутом, вырвали язык и увезли в Тобольск. Это не легенда, это факт, отмеченный сибирскими летописями и сохранившийся в материалах Тобольского музея.
Марию постригли в монахини. Без её согласия, насильно, в обители на Выксе под именем инокини Марфы. От бывшей царицы остался кусок чёрной ткани и стены кельи.
В монастыре она провела четырнадцать лет.
О чём думает женщина, у которой убили или, может быть, не убили сына, и которую за этого сына заперли навсегда, мы не знаем. Источников о её внутренней жизни в иночестве нет. Дневников она не вела. Писем не сохранилось. Есть только глухие упоминания в обиходных книгах монастыря: вклады, поминания, имя в синодике.
И вот тут начинается самая странная часть её судьбы.
В 1604 году на западных рубежах России объявился человек, называвший себя царевичем Дмитрием Ивановичем, чудом спасённым в Угличе. Имя его в истории известно: Лжедмитрий I. Армия его росла, города сдавались, в апреле 1605 года в Москве умер Борис Годунов, и через два месяца самозванец вошёл в столицу.
Ему нужна была мать. Без признания Марии Нагой, единственного живого свидетеля, его право на престол висело в воздухе.
В июле 1605 года инокиню Марфу привезли из монастыря. Под Москвой, в селе Тайнинском, её встретил молодой человек верхом. По свидетельству современников, среди которых был дьяк Иван Тимофеев и поляк Станислав Немоевский, между ними состоялся разговор наедине, в шатре. Что там говорилось, никто не слышал. Долго.
Из шатра она вышла и при народе обняла его как сына.
Зачем? Историки ломают над этим голову четыре столетия. Самое спокойное объяснение: ей пообещали свободу, почёт, возвращение братьев из ссылки, кельи в Вознесенском монастыре в Кремле рядом с гробницами цариц. Возможно, пригрозили. Возможно, она устала за четырнадцать лет настолько, что согласилась бы признать кого угодно, лишь бы выйти из стен. Возможно, в первую секунду ей действительно показалось, что перед ней её мальчик.
Она прожила рядом с самозванцем почти год. Сидела на пирах, принимала послов, благословляла свадьбу его с Мариной Мнишек. Москва молчала и наблюдала.
Семнадцатого мая 1606 года, ровно через пятнадцать лет и два дня после смерти настоящего царевича, Лжедмитрия убили заговорщики во главе с Василием Шуйским. Тело таскали по площади, потом сожгли, прах смешали с порохом и выстрелили из пушки в сторону польской границы.
И Мария отреклась во второй раз. Она объявила, что признала самозванца под страхом смерти, что её сын лежит в Угличе, что она оговорила истину. Тогда же, в июне 1606 года, по приказу нового царя Василия Шуйского из угличской земли подняли мощи мальчика и перенесли в Москву, в Архангельский собор. Дмитрия канонизировали.
Этому верили не все. Канонизация была политическим ходом: мёртвый и святой царевич закрывал дорогу следующим самозванцам. Их всё равно появилось ещё несколько.
Мария, теперь инокиня Марфа, ещё несколько лет жила в Кремле. Видела Семибоярщину. Видела поляков в Москве. Успела услышать, что против них поднимается народное ополчение. А развязки Смуты и воцарения Романовых уже не застала.
Умерла в 1611 году, по другим данным в 1612, в Вознесенском монастыре. Похоронена там же, среди московских цариц. В 1929 году, когда монастырь сносили, её останки, как и останки других цариц и царевен, перенесли в подклет Архангельского собора. Они лежат рядом с прахом её сына.
Какой она была на самом деле, мы не узнаем. Источники описывают её скупо: красивая, гордая, мстительная, верующая, сломленная. Каждое из этих слов сказано в чьём-то интересе. Поляки писали одно, Шуйский требовал другого, Романовы переписывали под себя третье.
Остаётся одно, чего не перепишешь: женщина, прожившая жизнь между двумя комнатами без права голоса. В юности её привели в палаты к старому царю. В зрелости заперли в монастырской келье. В старости вывели на крыльцо, чтобы при народе обнять чужого человека. И снова заперли.
А может быть, в шатре под Тайнинским ей всё же показалось, что вернулся сын. Хоть на минуту. Что вы об этом думаете: оговорила она тогда самозванца под угрозой или поверила в чудо?