В графе «отец» вождь народов годами писал короткое слово «сапожник» и больше ничего. Ни имени толком, ни даты смерти, ни могилы. Бесо Джугашвили словно растворился в дыму гориевских духанов, оставив после себя только запах кожи, перегара и страх в глазах маленького сына.
Звали его Виссарион. По-грузински – Бесарион, для домашних просто Бесо. Родился около 1850 года в селе Диди-Лило под Тифлисом, в семье крепостных, недавно отпущенных на волю. Семья была осетинских корней, перебравшаяся в Грузию ещё в восемнадцатом веке, и эта кровная подробность позже даст пищу для долгих споров биографов. Сам Бесо считал себя грузином и говорил по-грузински.
Ремесло он выбрал не от хорошей жизни. В Тифлисе при армянском хозяине Барамянце мальчишка-подмастерье учился тачать обувь, и вышел из мастерской работником умелым, с твёрдой рукой и быстрым глазом. В Гори, куда его потом позвали, Бесо считался хорошим сапожником. Это важная деталь: он не был жалким неумехой, как иногда рисуют. Он был мастер. Просто мастер, которого погубила бутылка.
В 1874 году он женился на Екатерине Геладзе, девушке из соседнего села, тихой, набожной, с тёмными косами и упрямым ртом. Ей было около шестнадцати. Ему за двадцать. Брак устроили родственники, и поначалу всё шло, как у людей: маленький дом, мастерская в первом этаже, заказы от офицеров местного гарнизона.
Первые двое сыновей умерли младенцами. Один не дожил до года, второго забрала корь. Кето ходила в чёрном и подолгу стояла на коленях перед иконой Иверской Богоматери. И когда 6 декабря 1878 года она родила третьего мальчика, окрестили его Иосифом, дали домашнее имя Сосо и принялись беречь, как последнюю надежду.
Сосо родился в маленькой комнатке за мастерской. Над колыбелью висела связка сапожных колодок. Запах вара и кожи был для него первым запахом мира. И стук молотка по подмётке – первой музыкой.
Несколько лет дела у Бесо шли неплохо. У него работали подмастерья, в мастерской пахло свежим товаром, заказы поступали из казарм и от мелких чиновников. Соседи помнили его статным, чернобородым, с большими руками, в фартуке поверх рубахи. Он любил петь. По воскресеньям ходил в духан, пил вино, заводил долгие застольные песни, и голос у него был сильный.
А потом всё поехало.
Что именно сломало Бесо, точно сказать никто не может. Биографы называют разное: разорение мелких ремесленников от наплыва фабричной обуви, конкуренция, неудачные долги, обида на жизнь, наследственная склонность к запоям. Скорее всего, всё вместе. Известно одно: к середине 1880-х годов Бесо пил уже не по-праздничному, а по-чёрному. Запоями. Неделями. Месяцами.
Мастерская захирела. Подмастерья ушли. Кето стирала чужое бельё, пекла хлеб на продажу, нанималась мыть полы в богатые армянские дома. Кормила сына и пьяного мужа. На иконы у неё уже не оставалось ни времени, ни сил, но молилась она всё равно – быстро, шёпотом, между корытом и печью.
Бесо возвращался домой и бил её. Бил кулаками, бил сапожной колодкой, таскал за волосы по двору. Соседи слышали крики и не вмешивались: чужая семья, чужой грех. Маленький Сосо вставал между ними. Однажды, как вспоминала потом Кето, мальчик схватил нож со стола и бросил в отца. Промахнулся. Бесо погнался за ним по улице, дети попрятались по дворам, мать догнала, прижала к себе.
Этот нож, брошенный детской рукой, многое объясняет в том, что станет позднее.
Бил Бесо и сына. Бил так, как били тогда детей в небогатых семьях: ремнём, кулаком, сапогом. Один из друзей детства будущего вождя, Иосиф Иремашвили, оставивший о Сосо книгу воспоминаний в эмиграции, писал коротко и страшно: незаслуженные побои сделали мальчика таким же чёрствым и бессердечным, каким был отец. С Иремашвили можно спорить в частностях, но удар, который он наносит этой фразой, точен.
Кето принимала решение медленно, по-крестьянски твёрдо. Она хотела для сына другой судьбы. Не сапоги, не духан, не запах перегара. Она хотела, чтобы Сосо стал священником. Это был для женщины её круга единственный путь наверх: духовное училище, потом семинария, потом приход и уважение.
Бесо был против. Категорически. Сын сапожника должен быть сапожником, и точка. Он один раз даже забрал мальчика в Тифлис, на обувную фабрику Адельханова, и поставил подмастерьем. Сосо мотал нитки, бегал за кипятком, спал на тряпках у станка. Кето приехала за ним и забрала обратно. Был скандал, был мордобой, был ещё один запой.
И всё-таки она победила. В 1888 году Сосо отдали в Горийское духовное училище. Деньги на учёбу собирали по родственникам и знакомым, помогали хозяева тех домов, где Кето мыла полы. Бесо к тому времени уже мало что решал. Он ушёл из семьи. Точная дата ухода неизвестна: где-то между 1883 и 1890 годами Бесо окончательно перебрался в Тифлис, нанялся на ту самую фабрику Адельханова и стал жить отдельно, всё реже появляясь в Гори.
Видел ли сын отца после этого? Изредка. Бесо иногда приезжал, требовал денег, скандалил, грозил забрать мальчика из училища. Кето научилась запирать дверь. Сосо научился молчать.
О последних годах Бесо известно мало, и это само по себе показательно. Человек, давший фамилию будущему хозяину одной шестой суши, исчез из её истории почти полностью. Он жил в Тифлисе, в каком-то подвале, шил обувь за гроши, пил. Долгое время в литературе бродила дата смерти 1909 год, потом стали называть 1906-й, и наконец, после работы грузинских исследователей в советских и церковных архивах в восьмидесятые и девяностые, утвердилась версия, что Бесо умер 25 августа 1909 года в тифлисской больнице Михайловского приюта. Причина смерти в записи – цирроз печени и колит. Похоронили его на кладбище для бедных, в общей могиле. Место не сохранилось.
Сын в это время уже был Кобой. Уже сидел по тюрьмам, бегал из ссылок, писал прокламации, дрался с меньшевиками в Баку. На похороны отца он не пришёл. Возможно, и не знал. Возможно, знал и не пришёл. Биографы спорят, источников нет.
Дальше начинается самое странное – то, как Бесо исчезал из официальной биографии уже задним числом. В анкетах двадцатых и тридцатых годов Сталин писал об отце скупо: сапожник, рабочий обувной фабрики, умер тогда-то. Год называл разный. В коротких автобиографиях, выходивших миллионными тиражами, отец занимал одну строку. Иногда полторы. Книга «Детство вождя», написанная для школьников, рисовала тёплый дом, заботливую мать, трудолюбивого отца-пролетария, рано умершего от тяжкого труда. Ни побоев, ни ножа, ни ухода, ни больницы для бедных в Тифлисе там не было.
Зачем это понадобилось? Тут, кажется, сходились две вещи. Большая – идеологическая: вождь рабочих и крестьян должен иметь корни без пятен, отец-пролетарий лучше, чем отец-алкоголик. Маленькая – личная: человеку, выросшему под ремнём, не хочется каждое утро объяснять стране, чьим сыном он был. Проще вычеркнуть.
Есть один контраст, который многое говорит. Когда в 1937 году Кето умерла, её похоронили с почестями на горе Мтацминда, в тифлисском пантеоне, и на плите выбили имя. Имени отца рядом не было и не появилось никогда. Бесо лежал где-то в общей яме на краю города, и сын не стал его искать.
А любил ли его кто-нибудь вообще? Кето в воспоминаниях, записанных с её слов в 1935 году грузинскими журналистами, говорит об умершем муже без злобы и без тепла. Так говорят о дальнем родственнике, с которым давно разошлись. Она жалеет, что Бесо пил. Жалеет, что бил. И всё.
Сосо? У сына не сохранилось ни одного тёплого слова об отце. Ни в письмах, ни в записанных беседах, ни в редких разговорах с дочерью Светланой. Когда Светлана уже взрослой спрашивала про деда, отец отмахивался: сапожник был, пил. И переводил разговор.
Бесо Джугашвили прожил жизнь маленького грузинского ремесленника. Таких в Гори, Кутаиси, Тифлисе были тысячи. Он не сделал ничего, что задержалось бы в памяти, кроме одного: однажды, тридцати с небольшим лет, он вошёл в маленький дом за своей мастерской и взял на руки крикливого тёмноволосого мальчишку, которому суждено было держать в кулаке полмира.
История потом обошлась с ним странно. Сначала превратила в картонного отца-пролетария на страницах школьных книг. Потом, после двадцатого съезда, забыла вовсе. Потом, в девяностые, биографы вытащили его обратно – уже как пьяницу и тирана, объясняющего всё про сына. И в этом тоже есть несправедливость. Потому что был ведь и тот молодой мастер с сильным голосом, певший застольные песни в гориевском духане, и тот, кто учил маленького Сосо первым словам, и тот, кто, говорят, в редкие трезвые вечера сажал сына на колени и показывал, как тянуть дратву.
Может быть, страшнее всего не то, что отец бил. А то, что сын смог вычеркнуть его так чисто. Как лишнюю строку из анкеты. Как неудобную сноску в чужой книге. Будто и не было человека по имени Бесарион, который однажды в декабре 1878 года стоял над колыбелью и не знал, кого баюкает.
А вы как думаете: можно ли вообще вычеркнуть из себя такого отца, или он всё равно остаётся – в характере, в жесте, в той самой тяжёлой руке, которой потом подписывают чужие судьбы?