А вечером Люда услышала от брата приговор:
- Слышишь, Люд, ты это… Поменьше свети на дворе. Скоро в армию, то-сё. Обидят – нас рядом нет, пожаловаться некому. Мы вечно в разборки за тебя не полезем, должна понимать. И ешь, это, поменьше, что ли. Прыщи выведи. Ну реально, страшно смотреть на тебя.
Люда покорно кивнула. Да, будет меньше есть. Да, выведет.
А после, ночью, Людина любовно вышитая наволочка насквозь промокла от беззвучных слез. Да она и так ела немного. И от сладкого береглась. И с прыщами боролась так, что кожа готова облезть совсем от бесконечных масок и примочек… Ну не получается! Не выходит!
Она уж о красоте и всякой разной любви даже не мечтала – просто о тихой жизни думала, просто, чтобы не замечали, не трогали, не смеялись, Господи, да почему ты так обошелся с Людой, ведь она хорошая, тихая, ласковая, для семьи созданная и под семейную упряжку заточенная!
И вот она, созданная и заточенная для материнства и женского счастья, днями напролет торчала в квартире, кроме будних дней, чтобы не маячить перед и без того раздраженными (доброе утро, страна, а вот и мы, лихие девяностые) людьми.
Она читала добрые книги, рисовала и вышивала, как могла. А могла Люда это делать очень хорошо и талантливо, несмотря на слабое зрение. Полагалась больше на интуицию, острую, чуткую, как у зверька в диком и жестоком лесу. И этот нежный, хорошенький до невозможности, умный и юркий зверек скрывался в безобразном, рыхлом, насквозь больном теле, как в дупле старого, обреченного дерева.
- Доучусь и уеду в деревню к бабуле. Навсегда. Там никому до меня не будет никакого дела, - мечтала Люда.
А в деревне было хорошо. Так хорошо, что никакими словами не описать. И запах всегда чудесный. Вот странно даже, городской микрорайон находился в зеленой зоне, и из окон запросто можно было слышать соловьиные трели. И озеро в двух шагах – там летом горожане, как моржи на лежке, валялись на белом песке: играли в карты, пили пиво, гудели и развлекались вовсю. Но запах совсем не деревенский, даже березовая роща с натуральными белыми грибами под окнами не помогала. Хоть убейся – не то!
Деревенский воздух всегда разный и всегда упоительный, будь то весенний сладостный, будь то озоновый после грозы, или запах летней земляничной жары. И зимний запах особенный – так вкусно пахнет печным дымком, морозцем, снегом – как яблоко антоновка, розоватое, хрусткое… Жаль, каникулы короткие, и школы в деревне нет – Люда бы не вылезала отсюда никогда.
Бабушка очень любила внучку, это чувствовалось, и обращалась к ней «красавушка». Всегда у нее Люда «красавушка», и попробуй доказать бабушке обратное – она за крутостью характера могла и поленом в голову несогласного запульнуть.
И так тепло Люде было от этой «красавушки», так нежно таяло в груди сердечко, что несчастная городская «страшила» или «Людка-страхолюдка» воображала себя настоящей красавицей, ну такой… особенной. Корова, например, если оценивать её облик с точки зрения газели или пантеры, или гордой скаковой лошади, нескладуха и бегемот. А если присмотреться? В глаза коровьи вглядеться? Походкой полюбоваться? Звездочку на лбу поцеловать? Красавушка!
Не только бабушка, всё, что было в доме и в деревне, и в самом деревенском бытии – любило Люду. И корова бабушкина, и овечки, и куры, и кошка Матрена, старая б….ща (так бабуля ворчала на Матрену во время её вояжей с сельскими кошаками) однажды весь день бродила за Людой по пятам, а потом и родила на Людиной кровати четверых рыженьких, от какого то солнечного котофея пригретых котяток.
И птицы, и сосны у дома, и река, и трава – все любили Люду, и при встрече ласково щебетали, журчали, скрипели, колыхались, радовались жизни своей, и Людиной тоже. Да что там говорить, старое бабушкино зеркало любило девчонку и показывало её отражение в очень выгодном ракурсе. Глаза у Люды были особенно хороши, дымчатые, грустные, с поволокой, под тонкими дугами красивых бровей. И рот у Люды – правильной формы, с легкой полуулыбкой, с капризным женским изгибом. Даже нос не портит впечатление! И полнота не так безобразно смотрится, да вообще не безобразно, и если бы у Люды был старинный кафтан и душегрейка, так от Люды и глаз не отвести!
И околдованная всеобщей любовью Люда проживала под сенью ветхой бабушкиной (как умер дед, так и крыша прохудилась) все лето, а возвращалась в город с чувством страха и обреченности. И зеркало в родительской квартире издевательски возвращало Люду к мерзкой реальности – «Здравствуй, страхолюдка, ты еще не сдохла в своём колхозе?»
И так она жила, и жила, с трепетом ожидая девичества своего, надеясь, что гадкий утенок (ну не должен врать добрый сказочник!) наконец-то превратится, пусть и не в прекрасного белого лебедя, но хотя бы в сносную утицу. Они тоже очень милые и забавные – Люде ли не знать?
Чуда не случилось. Гадкий утенок к восемнадцати годам стал похож на безобразное существо, очень далекое от птичьего мира. Свинья. Белокожая свинка с щетинкой. Без шеи. Без чудных загнутых ресниц. Больное и затравленное, никому не нужное. Родители с болью в сердце поглядывали на дочку, пряча глаза, разрезали пирог с картошкой (на торт и денег не было). Братья погибали где-то на чужой земле, среди гор и боевиков, ошалевших от наглости и раздутого чувства самости. «Резать русских» - кричали бывшие друзья. И резали. Мстили. За что?
Братья писали редко. За них, таких молодых и красивых, в дерзости не уступавших гордым врагам своим, болело материнское сердце. Вот убьют их, что останется? Людка? А что оставит после себя она, болезная, убогая, жалкая? Ничего. Пшик. Пустоту. Ей бы в монастырь уйти, да за братьев молиться, вдруг и отмолила бы, спасла…
Не суди, да не судим будешь. Не нам винить истерзанных родителей, не понимающих ничего в горе своем. Люда жива. Здесь. А мальчики – там. И ни одна минута разлуки не приносит облегчения, каждая минута проживается через слезы, боль и страдание. Невыносимое состояние, и справится с ним невозможно просто! Сама страна, как и материнские сердца, истерзана, опорочена, оболгана, обесчещена, распята. Как жить, как жить, Господи!
Мечты Люды не сбылись. Умерла бабушка. Отец, чтобы выручить хоть какую-то копейку, не думая, продал бабушкин дом за сущий бесценок, не торговался даже. На вырученные от продажи деньги кое-как жили девять месяцев, проедали память свою, Родину проедали. Лекарство Людке купили. Одежонку, обувку – корова такая, Господи, ничего на нее не налазит!
А потом… А потом…
Нет, даже вспоминать эти страшные дни не хочется. Когда разом, всех, одной бумажкой… Одним извещением… Всю семью…
***
И не в деревне спряталась Людмила, а на рынке встала на всеобщее обозрение и посмешище, картошкой и помидорами торговать. Людям на производстве зарплату месяцами не платили, они на рынке правдали свой горький хлеб.
И Люда правдала хлеб свой честным трудом. Она уже привыкла к насмешливому имени «Людка-страхолюдка», не обижалась на него, даже отзывалась добродушно.
- Эй, Людка-страхолюдка! Беги, там Тахир привез товар, разбирать надо! – орали ей задорно.
А мороз клубами, а солнце с ушами, а картофель мерзнет, и помидоры мёрзнут, и хорошо, что они такие мерзлявые, ими на улице торговать нельзя, им в павильоне самое место. И Людка греется в павильоне, смотрит на веселых соседей своих, таких же некрасивых и несчастных, но горластых и неунывающих. Жалеет продавцов одежды – они целый день на улице торчат, и у красавицы Лельки уже хронический цистит, а ей рожать в будущем. А она писать не может, плачет в туалете и бегает каждые двадцать минут в туалет, и из-за этого палатка Лелькина без пригляда, и вчера у Лельки сперли джинсы и платье, дорогие, и Лельке платить недостачу из собственного кармана…
Чего тогда Люде горевать?
- Страхолюдушка ты моя, - плачет вечером пьяная Лелька, пристрастившаяся к водке этой зимой, Людушка ты моя, как жить мне? Как? Мамка вдрызг бухая валяется на диване, переблевалась вся, обос*алась, а я убираю, и сил нет никаких! Мамка ведь хорошая была, капли в рот не брала, а как папку грохнули на трассе, так и загуляла мамка… И я сдохну, сдохну на рынке проклятом, сдохну, точно, и не утешай меня, Людушка, не надо!
А Люда утешает. Пить на пару с Лелькой не может – обратно поганая водка просится, а вот посидеть, картохи пожарить, салат из помидорчиков (подгнивший бочок отрезали, огурчики подвяленные покромсали – красота) сварганить, выслушать – Людка может. Может, с неё не убудет.