Я знала, что дом стоит пустой, соседи писали. Но когда толкнула дверь и шагнула через порог, ноги так и приросли к половицам.
Пусто. Пустые стены, пустой пол. Ни буфета, ни стола, ни табуреток. Только следы от мебельных ножек на крашеных досках, да гвоздь торчал из стены, где раньше висело мамино зеркало. В углу темнела икона Казанской божьей матери, единственное, что осталось нетронутым. Будто кто-то вынес жизнь из этого дома, но побоялся трогать святое.
Я опустила сумку на пол, больше ставить было некуда. В городе у меня не сложилось. На фабрике сократили, из комнаты, что я снимала, выгнали. Вернулась в Дымково, как побитая собака, с одной сумкой и без копейки денег почти. Думала, может, хоть стены родные примут…
Стены-то приняли. Только внутри дома уже ничего не было.
Первым делом я пошла к Райке. Сестра жила в райцентре, но в тот день оказалась в деревне у подруги. Нашла я ее на лавке у магазина, в яркой куртке, с крашеными ногтями.
На шее поблескивало что-то золотое, но я не приглядывалась, не до того было.
***
– Рая, а где вещи из дома? Мебель, посуда – куда все делось?
Сестра посмотрела на меня с тонким прищуром:
– А ты чего ждала, Тома? Уехала, бросила все, маму на меня повесила, а теперь явилась и спрашиваешь?
Я стояла перед ней, как перед учительницей на экзамене, только что руки по швам не держала. Райка всегда умела так говорить, что ты сразу чувствуешь себя виноватой. С детства этот талант, развернет любое дело так, что крайняя всегда я.
– Я не бросила. Я работала, деньги маме отправляла.
– Деньги! – Райка отрывисто рассмеялась. – А кто к ней ездил через день? Кто продукты таскал, кто по врачам возил? Я! Из райцентра моталась сюда, пока ты в городе устраивалась.
И ведь правда моталась, этого я не могла отрицать. Матери без Райки тяжело бы пришлось, особенно в последний год. Но вещи-то при чем?
– Буфет где, Рая?
– Буфет и стулья я Клавдии отдала за ненадобностью. Посуду – кому что. Шкаф рассохся, я на дрова пустила. А что, тебе надо было, чтоб оно тут гнило и жуков кормило?
За ненадобностью… Мамин буфет резной, из темного дерева, с витыми ручками. Мать его берегла, протирала каждую субботу, ставила за стекло парадные рюмки. За ненадобностью…
Я хотела сказать что-то резкое, но прикусила язык. Не время, подумала я, и не место для разборок.
– Мать тебя не просила вещи раздавать, – молвила я тихо, развернулась и пошла обратно.
В спину услышала:
– Скажи спасибо, что дом не развалился! Я за ним присматривала!
По дороге домой я остановилась у калитки деда Матвея, соседа, который знал нашу семью много лет. Дед сидел на завалинке и щурился на солнце. Руки у него были, как корни, темные, узловатые, пальцы скрючены от артрита.
– Слыхал, Матвей Палыч? Райка буфет мамин отдала.
Дед снял кепку, почесал затылок и надел обратно.
– Не отдала, Тома. Продала. За бутылку. Я видел, как выносили. Клавдия еще мужика своего привела, тащить помогал.
За бутылку. Мамин буфет за бутылку. Руки у меня задрожали, но я засунула их в карманы и пошла дальше, в пустой дом, где даже сесть не на что.
Неожиданно заморосило, небо стало низко, серое, угрюмое.
***
Через несколько дней я уже потихоньку обживалась. Раскладушку принес Матвей Палыч, стол мы с ним сколотили из досок, что я нашла в сарае. Повесила занавески из старой простыни, хоть что-то. Посадила в палисаднике лук, вырвала крапиву, которая вымахала по грудь. Дом потихоньку оживал.
Райка заявилась без предупреждения в субботу, ближе к обеду. Не одна, с ней пришли две соседки, Валя и Катерина.
Вошла, огляделась по сторонам и хмыкнула – громко, напоказ.
– Ну что, обустроилась? Раскладушка, стол из сарая... Красота. А в городе-то чего, совсем прогорела?
Я промолчала, отвернулась к окну.
– Девочки, вы посмотрите, – Райка обернулась к соседкам, – она в городе побиралась, а теперь сюда прибежала. На готовенькое. Дом-то, между прочим, общий. Я тут тоже хозяйка, и я тоже мамина дочь.
Валя отвела глаза, Катерина кашлянула. Обеим было неловко, но Райку это не смущало. Она расхаживала по комнате, как по своей, трогала стены, заглядывала в углы.
И тут я увидела.
Золотая цепочка на ее шее, тонкая, с маленьким крестиком. Я помнила эту цепочку. Мать носила ее постоянно, отец подарил на свадьбу. Мать говорила:
– Это батино, последнее, что от него осталось.
Засосало где-то под ребрами. Потом, когда уже все случилось, я поняла: именно в тот момент что-то внутри перевернулось. Но тогда я просто смотрела на эту цепочку, на Райкину полную шею, на крестик, который покачивался при каждом ее шаге. И руки мои сами сжались в кулаки.
– Рая, – заметила я, – цепочку-то сними. Мамина она. Отец дарил.
Райка осеклась. Рука дернулась к шее, пальцы коснулись крестика.
– Мать мне сама отдала, – выпалила она.
– Мать эту цепочку ни разу в жизни не снимала. Ни разу, Рая. При Вале говорю, при Катерине – сними. Или совесть не жмет?
Райка покраснела, густо, от шеи до лба. Но цепочку не сняла. Схватила сумочку и выскочила на крыльцо. Соседки ушли следом, тихо, не прощаясь.
Вечером Матвей Палыч зашел проведать. Посидел на табуретке, которую я выпросила у Клавдии обратно. Молчал, грел руки о колени. Потом проговорил, не поднимая глаз:
– Ты, Тома, за икону-то загляни. Мать не простушка у тебя была. Она мне говорила, перед самым концом: «Если что – пусть Томка за иконой посмотрит». Я тогда не понял, что к чему. А теперь, гляжу, к тому самому.
Я посмотрела на икону в углу. Богородица глядела строго, потемневшая от времени. Но не полезла, не при Матвее, не в этот вечер. Что-то подсказывало: не торопись. Еще придет момент.
***
Момент пришел через неделю.
Райка подкатила на чужой машине, белой и пыльной, с помятым крылом. За рулем сидел мужик в кожаной куртке, лицо у него было тяжелое, бульдожье, глаза прятались в складках. Вылез, огляделся, пнул крыльцо ботинком.
– Ну, фундамент такое себе, – заметил он по-хозяйски.
Райка шла за ним, сияла.
– Тома, я тут решила. Дом продаем, деньги пополам. Вот Геннадий Сергеич, покупатель. Нормальную цену даст.
Мужик уже ходил по комнатам, стучал по стенам, качал головой. Заглянул на кухню, в сени, на чердак полез. Как будто меня тут не было. Как будто это не мой дом, не мамин, не папин.
Я стояла посреди пустой комнаты, где мать лежала перед тем, как мы ее потеряли, и смотрела, как чужой человек щупает наши стены. Плечи свело, хотя на дворе парило, и лопухи у забора стояли в полный рост.
Хватит.
Я подошла к иконе. Сняла ее обеими руками. За ней в нише лежал конверт. Пожелтевший, из плотной бумаги. Мамин почерк на лицевой стороне: «Тамаре».
Руки не тряслись, нет, руки были спокойные. Я вскрыла конверт. Развернула лист. Мамин почерк: завещание, заверенное нотариусом. Дом и земельный участок достается Тамаре Ивановне Семиной. Мне.
На крыльце уже стояли Матвей Палыч и Валя, услышали шум, подошли.
– Рая, – я повернулась к сестре, – дом мой. По маминой воле. Вот ее завещание, заверенное.
Матвей Палыч кивнул:
– Да, верно. Завещание, да. Я свидетелем был. Дом – Тамаре, так и говорила она, да.
Райка не шевельнулась, рот приоткрыт, руки повисли. Мужик в кожанке тоже замер, переводил взгляд с бумаги на Райку, с Райки на меня.
– Геннадий Сергеич, – обратилась я к нему, – дом не продается.
Мужик, к его чести, не стал спорить. Развернулся, сел в машину и уехал, подняв за собой облако пыли по проселку. Райка стояла молча, такой я ее еще не видела. Без слов, без крика.
Потом процедила сквозь зубы:
– Мать всегда тебя больше любила.
– Мать любила нас одинаково, Рая. Но дом она оставила мне. И тебе в этот дом дорога закрыта. Пока не вернешь то, что ты вынесла, не приходи.
Она ушла. Калитка хлопнула за ней, качнулась на ржавых петлях и затихла.
***
Зиму я пережила. Устроилась в райцентре на работу на полставки, по весне посадила огород: картошку, морковь, свеклу. Потом завела козу, назвала Муркой. Подрабатывала тем, что продавала то, что собрала с огорода, и рукодельничала понемногу. Матвей Палыч помогал: то забор подлатает, то дров наколет. Он не спрашивал. Молча придет, молча сделает и уйдет.
Райка уехала в райцентр. С тех пор ни слуху от нее, ни духу. Цепочку так и не вернула. Соседи передают, что ходит обиженная, рассказывает всем, будто сестра ее из дома выгнала.
А я иногда сажусь на мамину табуретку, единственную, которую удалось вернуть, гляжу на икону в углу и думаю: знала ли мать, что так выйдет? Может, потому и спрятала конверт за иконой, чтобы только тот нашел, кому дом по-настоящему нужен?
Дом стоит. Живой, теплый, хоть и полупустой. А вот сестры у меня теперь нет. И я иногда думаю, может, стоило согласиться на ее предложение? Продали бы дом, деньги пополам… Может, отношения сохранили бы…