Дарья Десса. Авторские рассказы
Бабка-антибиотик. Часть 1
Я сидела на кухне и смотрела, как мама в третий раз за вечер набирает Сашин номер. За окном барабанил ноябрьский дождь – мелкий, противный, тот самый, что просачивается за воротник и заставляет кутаться в плед даже в тёплом доме. Мамины пальцы дрожали, когда она подносила телефон к уху, а губы сжались в тонкую полоску. Таким голосом она обычно разговаривала только с налоговой или когда я в пятнадцать лет заявилась домой в три часа ночи с запахом дешёвого сидра и бунтарским видом. Ох, как же мне тогда влетело.
– Алло, Саш, – сказала мама, как только он ответил. – Она опять кашляла всю ночь. Температура тридцать восемь и пять. Алёна говорит, в лёгких хрипы. Я больше не могу на это смотреть.
Алёна – это я. Двадцать лет, студентка медицинского, третий курс. В семье я пока что главный авторитет по части диагнозов, хотя мама до сих пор называет меня «ребёнком» и вряд ли перестанет, даже когда получу диплом, закончу ординатуру и, может быть, защищу диссертацию. Но когда баба Нюра заболела, именно меня первой позвали слушать её дыхание. Я приехала на выходные из города – моя общага была в двух часах езды на электричке, – и мама встретила меня на пороге с таким лицом, будто дом уже горел, а она не знала, кого выносить первым.
– Послушай её, – сказала мама вместо «здравствуй». – Мне кажется, это не просто простуда.
Я поспешно разделась, прошла в комнату бабы Нюры и остановилась на пороге. В помещении отчетливо пахло травами – ромашкой, шалфеем, чем-то ещё, что наша драгоценная старушка заваривала в новенькой алюминиевой кружке, купленной на маркетплейсе (через маму, разумеется). Когда я спросила бабушку, зачем ей эта кружка, она сказала: «У меня вот точно такая же была в детстве».
Сама она полулежала на кровати, обложенная подушками, и дышала так, будто воздух был вязким, как кисель, и потому втягивать его в себя приходилось с большим трудом. Её лицо, обычно смуглое и обветренное, теперь было серым, а глаза блестели тем особенным лихорадочным блеском, который мы проходили на втором курсе по пропедевтике и который я до сих пор видела только на картинках в учебнике.
– Бабуля, давай тебя послушаю, – сказала я, доставая из сумки фонендоскоп. Это был мой личный, купленный на подаренные бабушкой деньги, ещё пахнущий заводской резиной. Ведь какой врач без этого прибора? Я поняла это ещё, когда в детстве захотела стать доктором. Правда, в ту пору мне мечталось превратиться в Айболита, пока не узнала, что он ветеринар.
Баба Нюра слабо отмахнулась.
– Не надо меня слушать, Алёнка. Само пройдёт. Чай с мёдом – лучшее лекарство.
– Чай с мёдом, – повторила я, – хорош для профилактики. А у тебя, по-моему, уже сатурация значительно снизилась.
– Сатур чего?
– Сатурация. Это показатель насыщения крови кислородом. Ложись на бок.
Я присела на край кровати, согрела мембрану в ладони – как учили, – и прижала к её спине. Бабуля вздрогнула от прикосновения, но промолчала. Я слушала долго, перемещая прибор от лопатки к лопатке, от верхних долей к нижним, и с каждым движением внутри меня рос холодный ком. В нижних отделах справа – влажные мелкопузырчатые хрипы, слева – тоже, но глуше, будто лёгкое уже начинало заполняться чем-то, чему там быть не полагалось.
– Не хочу пугать, но есть подозрение на пневмонию, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Бабуля, тебе нужна срочная госпитализация.
Мама, стоявшая в дверях, побледнела. Баба Нюра открыла глаза и посмотрела на меня долгим, странным взглядом – не испуганным, нет, скорее оценивающим. Я такое уже видела во время практики у некоторых очень пожилых людей. Это когда они решают, стоит ли им лечиться дальше или отдать себя в руки Божьи.
– Больница, – повторила она медленно, пробуя слово на вкус, как горькую настойку. – Нет, Алёнушка. Никакой больницы. Я своё уже отжила. Помирать давно пора. Мешаю тут всем, – и отвернулась к стене.
Вот так всё и началось. Вернее, так оно продолжалось – потому что на самом деле всё началось гораздо раньше, задолго до моего рождения, в той точке пространства и времени, где деревня Вязовка ещё не знала асфальтовых дорог, а медицина была чем-то вроде легенды, которую рассказывали приезжие.
Чтобы понять бабу Нюру, нужно знать, откуда она родом. Вязовка – это даже не населённый пункт в привычном понимании. Это несколько десятков домов, зажатых между лесом и заболоченной поймой речки с нелепым названием Синюшка. А чего она Синюшка, скажем, а не Краснушка или Желтушка? Да никто не знает. Взяли да и назвали, и всё, закрепилось.
Летом туда можно было добраться на стареньком УАЗике, который ходил от райцентра два раза в неделю (и то если дорога не раскисала от дождей), зимой – только на снегоходе или на лыжах, и то если повезёт с погодой. «Скорая помощь» из Центральной районной больницы ехала три часа по разбитой грунтовке, петлявшей между оврагами, и часто просто не доезжала – застревала в грязи или буквально разваливалась на ходу.
Врача в Вязовке не было никогда. Имелся фельдшерский пункт, который открывали два раза в неделю, да и то когда фельдшер – немолодая женщина по имени Зинаида, которую все звали просто Зинкой, – не уходила в запой, потому как ей категорически не везло в личной жизни. Первый её муж, за которого она вышла в 18 лет, погиб в армии, когда до дембеля оставался месяц. Второй сгинул в лесу. Ходили слухи, что он потопал охотиться на болото и там утонул. Третьего задавило трактором. И ладно, если бы пьяный был, так нет, трезвый. После этого мужики стали Зинаиду избегать.
Люди лечились сами. Это не фигура речи – такая сложилась в тех местах система выживания, отточенная поколениями. Травы собирали с весны до осени, сушили на чердаках и полатях, заваривали в банках и горшках. Молитвы читали перед иконами, которые были в каждом доме, даже в тех, где хозяева считали себя неверующими. Баню топили до белого каления и парились берёзовыми вениками, выгоняя хворь через распаренную кожу.
Главным же лекарством оставалась самогонка. Если требовалось излечить простуду, то в напиток добавляли перец. Ежели хотели вылечить расстройство желудка, то сыпали соль. Когда доставал кашель, использовали мёд. Ну, а если настроение плохое, то чистый продукт без примесей.
Антибиотики появлялись в деревне редко и стоили таких денег, что проще было продать поросёнка, чем купить упаковку самого простого препарата. Да и тот часто оказывался просроченным. Потому что пока его довезут до Вязовки, может пройти год, а то и два.
В такой реальности баба Нюра прожила почти семьдесят лет. Она родилась в своём глубоком захолустье, выросла и окончила школу-семилетку, после чего пошла работать в колхоз. Вышла замуж, родила сына Виктора.
В тамошней земле были похоронены и все её родственники. Мать умерла от туберкулёза, когда Нюре было двенадцать. Отец – от инфаркта, когда дочке стукнуло двадцать два. Младшая сестра – от аппендицита, который прорвался в перитонит, потому что «Скорая» приехала через пять часов, когда уже ничего нельзя было сделать. Муж, дед Коля, – от рака лёгких, который обнаружили слишком поздно, потому что он до последнего не соглашался ехать в районную больницу на обследование.
Баба Нюра как-то незаметно для самой себя привыкла к тому, что каждый раз, когда очередной родственник попадал в больницу, обратно возвращался не он, а извещение о смерти. Единственным исключением стала она сама, когда её отвезли в ЦРБ рожать. В Вязовку она приехала сама с новорождённым сыном. Но и те роды она запомнила как ад, потому что больница была переполнена, врачи орали, женщина с соседней палате померла от послеродового сепсиса, а сама Нюра сама пролежала на каталке в коридоре шесть часов, прежде чем её приняли.
Вот и сложилось у неё за долгую жизнь простое и непоколебимое уравнение: человек плюс больница равно смерть. Это не было суеверием, а статистикой, подтверждённой богатым личным опытом. В её вселенной люди не выздоравливали в учреждениях здравоохранения – они там умирали. Выживали только те, кто оставался дома, на печи, пил травяные отвары и не брыкался от старинных заговоров.
Именно поэтому мы не могли просто взять и отвезти её на лечение. Каждый раз, когда кто-то заикался о больнице, в глазах бабы Нюры появлялось такое выражение, будто мы предлагали ей лечь в гроб прямо сейчас, не дожидаясь естественного финала.
– Не отказывайтесь, ну пожалуйста, – в сотый раз сказал дядя Саша, присаживаясь перед ней на корточки через два дня после моего вердикта.
Он специально приехал из города, отпросившись с работы. Его старый фольксваген, весь в грязи и с помятой задней дверцей, стоял у ворот, и сам Саша – высокий, плечистый, с руками, привыкшими к бетону и арматуре, – выглядел совершенно беспомощным перед этой маленькой, сухонькой старухой, которая смотрела на него с упрямством, достойным спартанского воина.
– Баба Нюра, поехали, – продолжал он, и его голос звенел от напряжения. – Это не та больница, что в вашем райцентре. Современная клиника, там всё по-другому. Врачи другие, новейшее оборудование, отношение к пациентам на высоте. Ну пожалуйста. Ну ради меня. Ради Алёнки, которая за вас переживает. Ради дочери, которая уже третью ночь не спит.
Баба Нюра посмотрела на него мутными от температуры глазами и медленно покачала головой. Движение было едва заметным, но окончательным, как точка в конце предложения.
– Не поеду, – сказала она твёрдо. – Мне всё равно скоро помирать. Но только обязательно похороните в Вязовке, я вам уже всем сказала. Хочу лежать рядом со своим мужем.
Саша выпрямился и беспомощно посмотрел на меня. Я стояла в дверях, прислонившись к косяку, и чувствовала себя абсолютно никчёмной. Третий курс медицинского, лекции по пульмонологии, учебник по внутренним болезням, и всё это разбивалось о стену страха, построенную за семьдесят лет.
– Бабуля, – сказала я негромко, – можно я тебе кое-что расскажу? Как будущий врач.
Она усмехнулась – сухо, с хрипом, который тут же перешёл в кашель. Мои три курса против её семидесяти лет выживания – это было смешно, и она дала мне это понять выражением глаз. Но кашель вымотал её настолько, что спорить уже не было сил, и она просто закрыла глаза, что было мною воспринято как разрешение продолжать.
Я не стала читать лекцию про антибиотики, важность своевременного лечения, бактериальную этиологию внебольничных пневмоний. Вместо этого села на пол рядом с её кроватью прямо на старый вытертый ковёр, чтобы быть на одном уровне с ней, и спросила:
– Сколько человек в Вязовке умерло от аппендицита за твою память?
Она приоткрыла один глаз.
– Двое, – ответила она после паузы. – Матвей и Клава. Я тебе уже говорила.
– А знаешь, – сказала я тихо, – какая смертность от аппендицита при своевременной операции в нормальной больнице? Ноль целых три десятых процента. Это значит, что из трёхсот человек, которым вовремя вырезали аппендикс, умирает один. И то – если есть какие-то тяжёлые сопутствующие заболевания. Остальные через неделю идут домой. Своими ногами.
Она молчала. За окном стучал дождь, в вентиляционной трубке завывал ветер, а в комнате висел густой запах ромашки и болезни.
– Твой сосед, дед Матвей, – продолжала я, – умер не потому, что попал в больницу. А потому, что попал туда слишком поздно. Когда аппендикс уже лопнул и начался перитонит. Если бы он приехал на день раньше, он бы прожил ещё лет двадцать. И твоя сестра, кстати, тоже!
При упоминании сестры баба Нюра дёрнулась, как от удара. Это была запретная тема – про сестру она не говорила никогда, и я знала о ней только от мамы, которая сама слышала только обрывки. Но сейчас отступать было некуда.
– Дело не в больницах, баб Нюр, – сказала я доверительным голосом. – Дело в том, что вы все попадали туда слишком поздно. Когда уже ничего нельзя было сделать. А если приехать вовремя – всё будет иначе. Ты уж мне поверь
Она открыла глаза и посмотрела на меня. В этом взгляде была такая смесь надежды и ужаса, что у меня перехватило дыхание. Так смотрит человек, который всю жизнь прожил в тёмной комнате и вдруг увидел щель, сквозь которую пробивается свет, – и не знает, можно ли в это поверить.
– Ты в этом уверена? – спросила она, и голос её прозвучал так тихо, что я скорее угадала слова по губам, чем услышала.
– Знаю, куда мы тебя повезём, – сказала я, и мой голос зазвенел от той особенной уверенности, которая приходит только когда говоришь правду. – Это клиника имени Земского. Одна из лучших в нашей стране и, не побоюсь этого слова, даже в мире. У них прекрасные врачи, лучшее оборудование, и я лично знаю одного доктора – Ангелину Павловну Вишневскую. И она никогда, слышишь, никогда не теряет пациентов, которых привозят вовремя.
В последних словах, если откровенно признаться, я не слишком была уверена, но мне очень хотелось, чтобы бабушка поскорее оказалась в клинике. А уж про неё я не солгала ни единым словом: это медучреждение действительно одно из лучших.