Дарья Десса. Авторские рассказы
Бабка-антибиотик. Часть 2/2
Баба Нюра долго смотрела в окно. Дождь заливал стекло, деревья гнулись под ветром, и весь мир за окном выглядел неприветливым и серым. Потом она перевела взгляд на меня. Осмотрела джинсы, пыльные на коленях от стояния на полу, на мои спутанные волосы, которые я толком не расчёсывала со вчерашнего утра, на мои сложенные на коленях руки, – и вдруг сказала:
– Ладно. Но если что – хоронить будете в Вязовке. Рядом с дедом. Обещай.
– Обещаю, – сказала я. – Но хоронить мы тебя не будем. Мы будем тебя лечить. А потом похороним…
Бабушка подняла брови.
– То есть не сразу, конечно! – поспешила я исправиться. – Через много-много лет.
Она не ответила, но в уголках её губ что-то дрогнуло – не улыбка, скорее её бледная тень, но я посчитала это победой. А дальше были сборы. Долгие и мучительные. Баба Нюра, даже согласившись ехать, пыталась оттянуть момент отъезда всеми возможными способами. Ей нужно было взять с собой икону Николая Угодника – ту, что висела у изголовья. Собрать травы – отдельно ромашку, шалфей, зверобой, который «и от хвори, и от сглаза». Переодеться в чистое – «в больницу в грязном не ездят, это неуважение». Затем попрощаться с домом – обойти все комнаты, дотронуться до каждой вещи, будто она видела их в последний раз. Я понимала: это ритуал. Баба Нюра прощалась с жизнью, в которой она была хозяйкой своей судьбы, и готовилась войти в мир, где всё будет решать кто-то другой.
Мама металась по дому, собирая сумку. Саша прогревал машину. Дядя Витя стоял на крыльце и курил одну сигарету за другой, глядя в серое небо. А я сидела рядом с бабой Нюрой, держала её за руку и чувствовала, какая у нее кожа горячая и сухая – как печка, которую только что протопили.
Наконец мы выехали. Бабушка сидела на заднем сиденье, закутанная в два одеяла – шерстяное клетчатое, сотканное ещё в советские времена, и ещё одно, тонкое, байковое, которое она прижимала к груди, как ребёнок – плюшевого мишку. Рядом с ней на сиденье стояла сумка с травами и икона, завёрнутая в чистое полотенце. Саша вёл машину медленно, стараясь объезжать каждую яму, а мама сидела рядом с ним и нервно теребила ремень безопасности.
Всю дорогу баба Нюра смотрела в окно. Проплывали поля – серые, убранные, с редкими пятнами первого ноябрьского снега. Между ними перелески – голые, чёрные, с мокрыми стволами берёз. Изредка встречались деревни – такие же маленькие и обветренные, как Вязовка, с покосившимися заборами и дымом из труб. Я сидела рядом с бабой Нюрой и молчала. Слова были не нужны – мы и так понимали друг друга.
Через два часа мы въехали в город. Серые панельные дома, бесконечные светофоры, пробки, мокрый асфальт – всё это было так не похоже на Вязовку, что баба Нюра даже поёрзала на сиденье, чтобы лучше видеть: в Питере она была последний раз несколько лет тому назад. С тех пор, на мой взгляд, тут ничего особенно не изменилось. разве что окраины разрослись. Ну, для бабушки всё оказалось в новинку. Когда мы свернули на территорию клиники имени Земского, она тихо ахнула.
Главное здание медицинского учреждения представляло собой высокое многоэтажное здание, облицованное алюминиевыми композитными панелями, с большими окнами и стеклянным входом. Перед ним были разбиты клумбы – даже сейчас, в ноябре, там цвели какие-то поздние хризантемы, жёлтые и бордовые. Вдоль дорожек в сквере стояли скамейки, фонари и таблички с указателями. Справа от главного корпуса виднелся небольшой парк с голыми деревьями и прудом, в котором плавали утки.
– Красиво, – сказала баба Нюра. – Как санаторий.
– Это замечательно, что тебе тут понравилось, – улыбнулась я, помогая ей выйти из машины. – Но и врачи, и оборудование здесь тоже очень хорошие.
В приёмном покое нас встретила молодая женщина лет пятидесяти пяти в белом халате. Она была стройной, симпатичной, с аккуратной причёской. Её серые глаза смотрели внимательно и спокойно, а движения были точными и неторопливыми – так двигаются люди, которые привыкли принимать решения и нести за них ответственность.
– Вы, я смотрю, всей семьёй, – сказала она, окидывая взглядом нашу группу: меня, растрёпанную и запыхавшуюся; Сашу, который нёс бабу Нюру на руках, потому что идти сама она уже не могла; маму с сумкой трав; дядю Витю с остальными сумками, в том числе с завёрнутой в полотенце иконой. – Это правильно. Когда семья рядом – это половина лечения. Разрешите представиться. Елизавета Сергеевна Тихомирова, заведующая пульмонологическим отделением. Буду вашим лечащим врачом. Ангелина Павловна Вишневская мне всё уже рассказала.
У меня подкосились ноги. Честное слово – я держалась за поручень каталки, на которую санитары укладывали бабу Нюру, и чувствовала, как дрожат колени. Та самая Тихомирова! Та самая, чьи статьи я читала в «Пульмонологии» и «Клинической медицине». Та самая, чьё имя произносили с придыханием на лекциях. Она стояла передо мной – живая, настоящая, в простом белом халате и с доброжелательным, совершенно не звёздным выражением лица.
– Елизавета Сергеевна, – выдохнула я, – меня зовут Алёна, я студентка третьего курса медицинского университета. Я… я читала все ваши статьи. Про антибиотикорезистентность, про новые схемы лечения внебольничных пневмоний…
Она посмотрела на меня с интересом.
– Вот как? – сказала она. – Значит, через несколько лет в вашей семье появится собственный доктор. Это хорошо. Будете моим внештатным ассистентом, Алёна. Станете следить, чтобы ваша бабушка чётко следовала моим назначениям. А теперь давайте посмотрим, что у нас с Анной Викторовной.
Каталку с бабой Нюрой мы отвезли в смотровую. Там вместо того чтобы сразу начать осмотр – проверить давление, достать фонендоскоп, – Елизавета Сергеевна вдруг взяла пациентку за руку. Не за запястье, чтобы считать пульс, а именно за ладонь.
– Анна Викторовна, – сказала она негромко и тепло, – я знаю, что вы боитесь. Алёна рассказала мне по телефону, пока вы ехали, о вашем опыте. О Вязовке, о вашей сестре, о том, как там было с медициной. Я очень хорошо понимаю ваш страх. И очень прошу. Дайте нам шанс доказать, что пребывание в нашей клинике – это не стопроцентная гарантия быстрейшего попадания на кладбище. Напротив, это надёжный мост в дальнейшую жизнь. Мы здесь для того, чтобы вы вернулись домой. Своими ногами. К своим травам и саду с огородом. Хорошо?
Баба Нюра, которая всегда стоически относилась к ударам судьбы, чьи глаза оставались сухими даже во время похорон деда Коли и проводов Саши в армию, вдруг заплакала. Притом совершенно молча, без всхлипов и стонов. Слезы собирались в уголках глаз, дрожали, не решаясь скатиться по щекам, и в этих солёных каплях было всё: и семьдесят лет страха, и боль потерь, и недоверие, которое вдруг дало трещину.
– Хорошо, – выдохнула она. – Я попробую. Но вы уж постарайтесь, доктор.
– Я всегда стараюсь, Анна Викторовна, – сказала Елизавета Сергеевна и одобряюще улыбнулась. – Это моя работа.
Дальше всё было быстро и чётко – так, как и должно быть в хорошей больнице. Рентген грудной клетки, общий анализ крови, биохимия, пульсоксиметрия. Тихомирова подтвердила пневмонию – двустороннюю, нижнедолевую, с начинающимся выпотом в плевральной полости. Но не настолько запущенную, чтобы речь шла о реанимации или искусственной вентиляции лёгких.
– Ещё бы неделя, – сказала она нам тихо в коридоре напротив палаты, – и всё было бы гораздо хуже. Вы молодцы, что привезли. И, Алёна, – она повернулась ко мне, – у вашей бабушки сильный организм. Очень сильный. Семьдесят лет здорового образа жизни не прошли даром. Если бы не это, она бы уже не сидела, а лежала пластом. Так что можете собой гордиться – вы вовремя распознали и вовремя настояли на немедленной госпитализации.
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от похвалы – от облегчения. От того, что всё было правильно. Что мы успели.
Бабу Нюру поместили в двухместную палату на третьем этаже. Комната была светлой, с большим окном, выходящим в парк. Соседкой оказалась пожилой женщиной по имени Марья Степановна, которая лежала с бронхитом и оказалась на удивление разговорчивой. Уже через час после того, как бабу Нюру уложили на койку и поставили капельницу, они с Марьей Степановной обсуждали рецепты варенья из крыжовника и сравнивали урожайность огурцов в зависимости от сорта.
Елизавета Сергеевна заходила дважды в день – утром и вечером. Она сама измеряла давление, слушала лёгкие, расспрашивала о самочувствии. Каждый раз Тихомирова садилась на стул рядом с койкой и разговаривала с бабушкой – не как врач с пациенткой, а как человек с человеком. О погоде. О внуках. О том, как в этом году уродились яблоки. О том, что в парке под окнами живут три белки, которые настолько привыкли к людям, что могут есть с руки.
Я ездила в клинику имени Земского каждый день. Электричка в восемь утра, потом маршрутка, потом пешком через парк – и к десяти уже сидела в палате. Саша приезжал через день, после работы. Мама с дядей Витей – по выходным, привозили домашнюю еду, которую баба Нюра поначалу отказывалась есть, потому что «в больнице своя еда, нечего переводить продукты», но потом сдавалась, потому что местная каша не шла ни в какое сравнение с мамиными котлетами.
На пятый день баба Нюра встала с кровати и прошлась по палате, держась за что придётся. На седьмой вышла в коридор, ещё три дня спустя сидела в рекреации с Марьей Степановной, пила чай с сушками и смотрела телевизор.
На двенадцатый день доктор Тихомирова собрала нас в ординаторской.
– Анна Викторовна идёт на поправку, – сказала она. – Анализы хорошие, рентген показывает значительное улучшение, температура нормальная уже пять дней. Думаю, через неделю можно будет выписывать.
– Через неделю? – переспросила я. – Так быстро?
– Пневмония – не приговор, Алёна, – улыбнулась Елизавета Сергеевна. – Особенно когда пациент вовремя обратился и получает правильное лечение. Вы же это знаете, вы медик.
– Знаю, – сказала я. – Но одно дело – знать по учебникам, и совсем другое – видеть своими глазами.
Врач посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:
– Знаете, Алёна, у вас хорошие задатки. Когда закончите университет, приходите ко мне в ординатуру.
Я стояла и хлопала глазами, не в силах вымолвить ни слова. Саша толкнул меня в бок, мама заулыбалась, дядя Витя полез обниматься. А я просто смотрела на доктора Тихомирову и думала: «Господи, спасибо тебе. За неё, за бабушку, за всё».
Бабу Нюру выписали на девятнадцатый день. Утро было морозным и солнечным – первый настоящий зимний день, когда лужи замёрзли, а на деревьях лежал иней. Мы приехали всей семьёй – я, Саша, мама, дядя Витя. В руках у мамы был букет белых хризантем – таких же, какие росли у входа в клинику, – а у Саши – новый плед, потому что старый байковый за время больницы совсем истрепался.
Баба Нюра медленно вышла из дверей клиники сама. Она похудела, волосы стали совсем белыми, а на лице появились новые морщины. Но глаза снова были колючими и живыми, как прежде. И когда она увидела нас, стоящих на крыльце и улыбающихся, остановилась, оглядела и вдруг сказала:
– Ну что, артисты, домой?
Мы ехали обратно тем же путём, что и девятнадцать дней назад, только теперь за окном светило солнце, и баба Нюра не сидела молча, закутанная в одеяла, а живо комментировала всё, что видела. Что у соседа Кузьмича забор покосился, в райцентре новый магазин открыли – надо бы заехать, посмотреть. Что на полях снег уже лежит – значит, зима будет ранняя.
Когда мы подъехали к дому, баба Нюра попросила остановить машину у ворот и несколько минут просто сидела и смотрела на старую яблоню, на покосившееся крыльцо, на занавески в окнах.
– А знаешь, Алёнка, – сказала она вдруг, – я ведь думала – всё. Легла в ту больницу и думала: ну вот, приплыли. Совсем немного осталось, может, несколько часов. А эта Елизавета Сергеевна… представляешь, она мне каждое утро сама давление мерила. И просто разговаривала. Как будто я ей родная… Выходит, зря я боялась. Жизнь-то она длиннее, чем думала.
Я ничего не ответила, просто взяла её за руку, как тогда доктор Тихомирова, и мы пошли в дом.
Вечером сидели на кухне, пили чай с баранками, и баба Нюра рассказывала Марье Степановне по телефону, как доехали и какая погода. Саша разбирал накопившиеся дела, мама пекла блины, дядя Витя топил печь. А я смотрела на них всех и думала о том, что порой страх – это не глупость и слабость, а память. Долгая, горькая память о тех, кто не вернулся; о дорогах, по которым не успела «Скорая»; о годах, когда не было ни антибиотиков, ни нормальных врачей, ни надежды. И чтобы победить этот страх, нужны не уговоры, не логика, а хорошие врачи.
Ещё я думала о том, что через полтора года получу диплом и обязательно поступлю в ординатуру к доктору Тихомировой. И тогда тоже буду тем человеком, который берёт за руку и говорит: «Дайте нам шанс».
За окном падал первый настоящий снег – крупный, пушистый, тот самый, который обещает долгую зиму и новую весну. В доме пахло блинами и травами. Баба Нюра смеялась в трубку над какой-то шуткой Марьи Степановны. И всё было хорошо.