6 июня – 115 лет со дня рождения народного артиста РСФСР, актера, режиссера, педагога Григория Григорьевича Конского (1911– 1972).
Очень интересный артист был Григорий Конский, глубокий, неординарный человек, но ему не слишком повезло – в Художественный театр он вступил в то время, когда труппа уже была полна новыми яркими талантами. В 1924 году во МХАТ приняли лучших выпускников мхатовских студий (в основном, Второй студии), они активно играли и к 1930 году, когда Конский, 20-летний ученик студии Юрия Завадского, пришел в Художественный театр, во многом на этой молодежи держался репертуар. А через три года после прихода Конского, в 1933-м, закрыли Театр б. Корша, и во МХАТ определили звезд расформированной труппы: Анатолия Кторова, Веру Попову, Михаила Болдумана, Бориса Петкера. Мужчины-«коршевцы» тяготели к острому, графичному рисунку роли, к яркой характерности, Конский – тоже. Они существовали как бы на одной актерской территории.
Ироничный острослов Григорий Конский был особенно выразителен в ролях англичан: он играл мистера Крэбтри, а затем сэра Бенджамена Бэкбайта и сэра Оливера в «Школе злословия», Свирепого извозчика и Джингля в «Пиквикском клубе», Поля Домби в «Домби и сыне», лорда Кавершема в «Идеальном муже», Берли в «Марии Стюарт». Само его необычное вытянутое лицо с длинным носом и крупным подбородком, казалось, подталкивало к созданию гротескных, причудливых образов, но кого бы он ни изображал – учителя королевы в «Двенадцати месяцах» или Базиля в «Женитьбе Фигаро», крючника по прозвищу Кривой зоб в «На дне» или Звездинцева в «Плодах просвещения», Секретаря суда в «Воскресении» или Дудукина в «Без вины виноватых» – все это было одушевлено тонким пониманием человеческой природы, несовершенной, разнообразной в своих проявлениях, живой.
Неслучайно с Конским подружился Михаил Афанасьевич Булгаков – несмотря на то, что разница в возрасте у них была большая, двадцать лет. Булгаков и Конский во МХАТе делили одну гримуборную (напомним, что в 1930-е годы Михаил Афанасьевич служил в Художественном театре помощником режиссера, а также выходил на сцену в небольших ролях). Григорий стал вхож в дом Булгаковых, вместе с близким дружеским кругом писателя слушал главы из будущего романа «Мастер и Маргарита».
Актриса МХАТа Кира Головко вспоминала:
«Я думаю, у них и правда было много общего. Два потомственных интеллигента: один – сын профессора богословия, другой – сын юриста. Они в суровые годы сталинщины понимали друг друга с полуслова. Конский рассказывал мне, как блестяще играл Булгаков в “Пиквикском клубе”».
Григорий Григорьевич оставил воспоминания о Булгакове. Довольно небольшие, лапидарные, но в тех нескольких картинах, которые он описал, проступает многое – и человеческий облик писателя, и его трагическое мироощущение в конце 1930-х годов, и, кажется, сам московский воздух того времени. Вот одна из сценок (цитируем по книге «Воспоминания о Михаиле Булгакове», М.: Советский писатель, 1988):
«Снег. Он идет уже несколько дней и, несмотря на все старания дворников, покрывает всю Арбатскую площадь. Церкви Бориса и Глеба уже нет, но в другом конце площади, на бульваре, все еще сидит знаменитый андреевский Гоголь. Весело звенят проходящие трамваи.
Я провожаю Михаила Афанасьевича домой, в Нащокинский переулок. Идем молча. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что Михаил Афанасьевич о чем-то задумался. Идет он быстро, не глядя под ноги. Выражение лица все время меняется — как будто в голове его непрестанно пробегают разные, сменяющие друг друга мысли.
Мне не хочется нарушать это молчание.
Так же молча пересекаем мы площадь. И вдруг внезапно Михаил Афанасьевич останавливается у памятника Гоголю. И долго, не отрываясь, смотрит ему в лицо, слегка задравши голову. Потом так же молча он медленно обходит памятник и внимательно, как будто видит их в первый раз, всматривается в барельефы героев гоголевских произведений. Потом смотрит на памятник сзади. Резко поворачивается и быстро идет по бульвару.
Одет он в какое-то странное меховое пальто, не подбитое мехом, а мехом наружу, чуть нескладное и вместе с тем очень элегантное. На голове его — шапка этого же меха. И очень странно видеть, как он — такой неуклюжий в этом меховом одеянии — с необычайной легкостью движется своей молодой упругой походкой по накатанному снегу бульвара. Бульвар мы проходим молча. Ни вопли мальчишек, стремительно летящих нам под ноги на одном коньке, ни вид закутанных в теплые платки и лежащих в своих колясках-санках детей, ни веселый крик нянек — ничто не отвлекает Михаила Афанасьевича. Молча доходим мы до спуска с бульвара, что находится против Сивцева Вражка.
Входим в Сивцев Вражек. Сразу при входе в переулок на стене висит большой рекламный щит, почти весь заклеенный афишами разных кинотеатров.
Щит привлекает мое внимание. Я вижу название какой-то новой, только что вышедшей картины. И наконец решаюсь прервать молчание.
— Скажите, Михаил Афанасьевич, почему вы не пишете для кино? У вас это, наверно, замечательно бы получилось!
— И это было, Гриша, — отвечает Михаил Афанасьевич, — все было... Но мне кажется иногда, что я стреляю из какого-то загнутого не в ту сторону ружья... Вот, кажется, прицелюсь, все в порядке, думаю — попаду в яблочко... Бац! И не туда... Пули ложатся где-то рядом... Не туда. Да...
Некоторое время мы опять идем молча.
— Позвонили мне тут как-то из «Совкино», — вдруг начинает Михаил Афанасьевич. — «Михаил Афанасьевич, почему бы вам не написать для нас сценарий? Этакую, знаете ли, смешную комедию...» — «Что вы? — отвечаю я, — и некогда мне сейчас... пьесу я дописываю... Да и вообще как-то не думал о работе в кино». — «А мы поможем, — послышался из трубки ласковый голос, — вы только напишите нам что-нибудь... ну, несколько страничек. Не сценарий, а либретто, что ли. Да даже не либретто, а заявочку просто — про что идет речь, какие персонажи, место действия... А уж мы разовьем. Додумаем, так сказать». — «Да я не знаю...» — отвечаю я. «А вы подумайте, — продолжает любезный голос, — мы вам позвоним через денек-два».
На том и расстались. И можете себе, Гриша, представить, повесил я трубку, часу не прошло — что-то начало в голове вертеться, а к вечеру и придумал сценарий.
Ровно через два дня, точно — звонят.
— Ну как, Михаил Афанасьевич? Как заявочка?
— Придумал, — говорю.
В телефоне пауза.
— Так быстро?
— Так быстро, — отвечаю.
— Ну, так мы пришлем курьера. Сегодня-то не сможем, а вот через дня два-три обязательно. А вы напечатайте ее на машинке в трех экземплярах.
— Да чего ж печатать? — говорю я, — вы вот послушайте, я вам сейчас расскажу. А вы мне ответите — нужно ли машинку или нет.
— Слушаю, — говорит любезный голос.
— Значит, дело обстоит так. Сгорел в одном провинциальном городе зоопарк. А зверей, которые остались целы, решили расселить по квартирам тех людей, у которых есть свободная площадь. Вот и вселили одному ответственному работнику удава. А там, оказывается, в доме такая атмосфера, что удав не выдержал, на третий день уполз. Вот и все.
В трубке наступила зловещая тишина.
Потом голос растерянно сказал:
— М-да... интересно... очень интересно... Вы вот что... вы на машинку пока погодите, а мы дня через два-три позвоним и тогда обо всем договоримся. Ну вот и все, Гриша.
— Как — все? — спросил я.
— Все, — отвечал Михаил Афанасьевич, — это уж с полгода как было. Так никто и не звонил. Вот. А вы говорите — кино... Разве это не смешно? — вдруг, резко вскинув на меня глаза, спросил Михаил Афанасьевич.
— Смешно, очень смешно, — отвечал я.
— Честь имею кланяться, — пожав мне руку и шаркнув ногой, сказал Михаил Афанасьевич и скрылся в подъезде. Я пошел домой тем же путем. На Арбатской площади, засыпанный снегом, сутулый, устремивший глаза куда-то вдаль, сидел Гоголь».
Занимался Конский и режиссурой. Интересно, что именно он вывел на сцену выдающуюся венгерскую актрису Мари Теречек. В 1956 году Григорий Григорьевич ставил в Национальном театре Будапешта «Таню» Алексея Арбузова и хотел, чтобы заглавную роль в его спектакле сыграла 20-летняя Теречек. В то время Мари была еще студенткой Академии театра и кино в Будапеште, но уже снялась в прозвучавшем фильме Золтана Фабри «Карусель». Сценического опыта у нее не было и главную роль ей поручать не хотели. Однако Григорий Григорьевич настоял. В итоге спектакль «Таня» имел большой успех, а Теречек стала звездой венгерской сцены, переиграв множество знаковых ролей мирового репертуара.
Григорий Григорьевич Конский был прекрасным педагогом, его очень любили студенты. С 1940 года он преподавал актерское мастерство в ГИТИСе, в 1943 году вошел в первый педагогический состав только что созданной Школы-студии МХАТ. У Григория Григорьевича учились Марк Захаров и Люсьена Овчинникова, Людмила Касаткина и Владимир Коренев, Вячеслав Бровкин и Михаил Филиппов, Станислав Садальский и Юрий Горобец и многие другие. Сегодня ученики хранят благодарную память об этом талантливом артисте, режиссере, педагоге.
Фото из фондов Музея МХАТ
Генеральный спонсор театра – Банк ВТБ
Также будет интересно:
Он мог сыграть всё. К 70-летию со дня рождения Сергея Сосновского