Я перечитывала «Онегина» раз пять, наверное. И каждый раз ловила себя на одном и том же. Глаз скользит по строчке, ритм держит, рифма убаюкивает. А в голове тихий вопрос: «А что это, собственно, было?».
В школе мы пробегали мимо этих слов. Учительница махала рукой: ну, что-то старинное, неважно, главное смысл. А смысл-то как раз и был в этих словах. Пушкин ведь не сыпал архаизмами ради красоты.
Он писал репортаж о своём времени, о моде, о еде, о привычках. Просто время прошло, и репортаж стал требовать переводчика.
Давайте я побуду этим переводчиком. Разберу пять выражений, которые чаще всего проскакивают мимо современного читателя. И расскажу, что за ними стоит. Приятного прочтения!
Страсбургский пирог нетленный
Первая глава, описание обеда Онегина у Талона. «И Страсбурга пирог нетленный меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым». Звучит как поэтическая фантазия: пирог, который не портится.
На деле всё проще и гораздо вкуснее.
Это не пирог в нашем понимании, а старинный французский паштет в тестяной корочке. Внутри корочки укладывали фуа-гра, перемолотую свинину или телятину, трюфели, иногда филе рябчиков.
А между паштетом и тестом обязательно делали слой смальца, то есть гусиного жира. Этот слой жира и съедобная корка работали как природный консервант. Пирог можно было везти из Страсбурга в Россию неделями, и он не портился.
Отсюда и «нетленный». Не благодаря заводской жестянке, а благодаря древней технологии теста, жира и плотной упаковки. Способу, который кулинары знали ещё со средневековых дорог.
А «лимбургский живой» рядом, это сыр с плесенью, который буквально шевелится от созревания. Вот вам и пушкинский натюрморт: нетленный пирог в тесте и живой сыр на блюде.
Контраст, который тогдашний читатель ловил с первой секунды.
Подблюдные песни
Глава пятая, святочные гадания Татьяны. «Сбирались девушки гадать, и снег пололи, и слушали под окном». А чуть раньше упоминание подблюдных песен.
Это не песни «под блюдом» и не песни «во время еды», как иногда думают.
Это особый святочный обряд. Девушки клали в большое блюдо свои кольца, серьги, перстни. Накрывали платком, наливали воду. Потом пели короткие песенки-предсказания, и под каждую песню вынимали один предмет. Чьё украшение вынули, тому это предсказание и сбудется.
Песни были короткие и образные. Про каравай к богатству. Про кота, что зовёт кошурку, к скорой свадьбе. Про чёрного ворона к беде. Целая лотерея судеб, и каждая девушка ждала, что выпадет именно ей.
Пушкин знал этот обряд не из книг, а от Арины Родионовны. Татьяна у него гадает не как литературная героиня. А как живая деревенская барышня.
Облатка на воспалённом языке
Вот, на мой взгляд, самая трогательная деталь во всём романе. Третья глава, строфа XXXII. Татьяна пишет письмо Онегину. И финал сцены звучит так: «Татьяна то вздохнёт, то охнет; письмо дрожит в её руке; облатка розовая сохнет на воспалённом языке».
Что за облатка? Современный читатель часто представляет себе таблетку. Или церковную облатку для причастия. Ни то ни другое.
Это маленький кружок из бумаги с клеем или из тонкой клейкой массы, иногда подкрашенный. Им запечатывали письма. Сургуч был дорог и официален, а облатка домашний, девичий способ.
Кружок прикладывали к языку, чтобы намочить, и приклеивали поверх сложенного листка. Татьяна сушит её на языке, потому что только что приклеила. Поверх своего первого, своего отчаянного письма.
Когда понимаешь эту деталь, сцена начинает звенеть. Розовый кружок на горячем от волнения языке. Маленький, почти физиологический жест, а за ним вся внутренняя буря. Пушкин гениально умел показать чувство через предмет.
Записные кокетки
Эту строчку многие пропускают мимо ушей, а в ней спрятан целый светский тип. Первая глава, двенадцатая строфа, про Онегина. «Как рано мог уж он тревожить сердца кокеток записных!».
Слово «записной» сегодня почти исчезло. А когда-то оно было живым и точным. По словарю Ушакова «записной» означало «рьяный, ретивый и завзятый».
Записной щёголь признанный модник, у всех на устах. Записной игрок тот, кто не пропускает ни одной партии. Записная кокетка дама, чья кокетливость стала её визитной карточкой.
Это не просто кокетка. Это профессионалка светского флирта, дама, которая делает из заигрываний искусство и репутацию.
Существует и красивая бытовая версия. На балах у дам были крошечные записные книжки-карне, куда вписывались кавалеры на танцы. Чем больше записей, тем популярнее дама. Так в обиходе и могла родиться «записная кокетка».
Пушкин противопоставит такому типу наивную Татьяну с её одним-единственным письмом. Контраст резкий: одни играют годами, другая обожглась с первого раза.
Боливар, брегет и васисдас
Я обещала пять выражений, но не могу удержаться и добавлю ещё горсть. Это всё мелочи из первой главы, бытовой словарь онегинского Петербурга.
«Покамест в утреннем уборе, надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар». Боливар - это шляпа. Высокий цилиндр с очень широкими полями, названный в честь южноамериканского освободителя Симона Боливара.
Мода 1820-х годов, символ почти бунтарских настроений. Носить боливар значило слегка фрондировать.
«Пока недремлющий брегет не прозвонит ему обед». Брегет это карманные часы с боем. Названы по фамилии прославленного французского мастера Авраама-Луи Бреге.
Любопытно, что в пушкинскую эпоху словом «брегет» называли любые карманные часы с боем. А не только продукцию знаменитой мастерской. Знак того, что человек принадлежит к верхним кругам.
И моё любимое: «И хлебник, немец аккуратный, в бумажном колпаке не раз уж отворял свой васисдас». Васисдас это маленькое окошко в двери лавки, через которое подавали хлеб покупателю.
Слово пришло через французский. Немецкий вопрос «Was ist das?» (Что это такое?) превратился во французское существительное vasistas, то есть «форточка». Пушкин в одном слове даёт целую сценку петербургского утра. Немец, колпак, маленькое окошко, и из него горячая булка.
Зачем нам всё это знать
Я думаю, секрет долгой жизни «Онегина» как раз в этих мелочах. Большой сюжет про любовь и дуэль мы помним и так. А вот ткань, в которую этот сюжет вшит, без перевода рассыпается.
Когда мы понимаем, что страсбургский пирог это паштет в тестяной корочке, видим Онегина-гурмана. Скучающего среди роскоши. Когда узнаём про облатку, видим живую девочку с письмом, а не литературную героиню.
Язык Пушкина прозрачен, но прозрачен он был для своего читателя. Нам он достался слегка запылённым, как старая картина. Стереть пыль занятие неблагодарное, если делать его учебным методом. И счастливое, если воспринимать как разговор с эпохой.
Попробуйте сами. Возьмите любую главу «Онегина». Возьмите словарь Даля или комментарий Лотмана, и пройдите по тексту медленно. Каждое непонятное слово оказывается дверью. За дверью то лавка булочника, то девичье гадание, то парижская мода. И весь роман вдруг становится не музейным экспонатом. А живой улицей, по которой можно пройти.
Я хожу по ней уже двадцать пять лет. И до сих пор нахожу новые повороты.
Перечитывали ли вы «Евгения Онегина» во взрослом возрасте, и что вдруг зазвучало совсем иначе?