Слова «вурдалак» в русском языке не существовало до 1835 года. Его придумал именно Пушкин. Точнее, услышал у сербов нечто похожее, переделал на свой лад и впустил в нашу речь. А мы теперь читаем книги и даже не подозреваем, чьё это слово.
Я давно изучаю подобные слова. Которые кажутся нам своими и родными. А на деле у них есть точная литературная дата рождения и крёстный отец. Часто этим отцом оказывается именно Пушкин.
Вот пять таких слов. Вы произносите их каждый день.
Вульгарный
Начну с самого неожиданного. В восьмой главе «Евгения Онегина» есть знаменитое место, где Пушкин мучается. Как назвать по-русски то качество, которым Татьяна не обладает?
Он перебирает варианты и в итоге признаётся в скобках, почти со вздохом: «Не могу… Люблю я очень это слово, но не могу перевести; оно у нас покамест ново».
Само слово в строфе ещё английское: vulgar. Пушкин не успел его обрусить, остановился на латинице и в скобках сделал вид, что не справился. Но он первым в большой русской литературе обратил наше внимание на этот оттенок: пошлая бойкость, базарная развязность, демонстративная вульгарность.
После Пушкина переводчики и критики подхватили слово, обрусили в «вульгарный» и пустили в обиход.
Сегодня мы говорим «вульгарный смех», «вульгарная подача», «вульгарный жест», даже не подозревая, что это понятие в русской литературе моложе, чем чугунный мост через Неву.
А ведь когда читаешь онегинскую строфу, видишь нечто почти трогательное. Поэт сомневается, поэт стесняется и даже извиняется перед языком за вмешательство. И всё-таки решается.
Вот это и есть настоящая работа со словом.
Маяться
«Маяться», слово которое сегодня знает каждый. Маяться от безделья, маяться в очереди.
В большую литературу его впустил именно Пушкин. До него «маяться» жило в живой народной речи, в диалектах, в простонародье, а в книгах его почти не было.
Книги говорили красиво: страдать, томиться, мучиться и изнывать. Все эти слова были высокого штиля, из од и элегий.
Пушкин услышал «маяться» где-то в деревне. Возможно, у Арины Родионовны. Возможно, в дороге, на постоялом дворе. И понял, что у этого глагола есть то, чего нет у книжных собратьев. Будничность. Тихая, серая, тянущаяся будничность страдания, которое никто не назовёт страданием.
В этом, на мой взгляд, главный пушкинский фокус. Он не выдумывал слова, он слышал их у народа и поднимал на новую высоту.
Ерошить
Вот вам сцена. Кто-то задумался, провёл рукой по голове, и волосы встали дыбом. Что он сделал? Взъерошил, ерошил. Это слово мы говорим легко, не задумываясь.
А пустил его в книжную речь активнее всех именно Пушкин. До него глагол существовал, но в иных значениях: ёршиться, топорщиться, дыбиться. Чаще про шерсть зверя или про перья птицы.
Пушкин делает шаг и переносит это слово на человека, а именно на жест.
Я обожаю этот пример, потому что он показывает суть пушкинской работы лучше любого другого. Поэт не громоздит метафору. Он берёт глагол, который применяли к воробью, и применяет к юноше, нервно теребящему свои кудри.
И вдруг рождается тот образ, который мы все знаем по портретам. Задумчивый, лохматый, нерасчёсанный.
Если вы когда-нибудь писали «он взъерошил волосы», знайте: вы повторяете жест Пушкина. Просто многие привыкли и не осознают этого.
Детина
Это слово сегодня звучит почти карикатурно: «здоровенный детина», «малый он был, конечно, детина не хилый». Что-то от ярмарочного балагана.
А ведь именно Пушкин впустил «детину» в большую литературу. До него такие слова обходили стороной. В стихах детина не встречалась. Стихи говорили о юношах, отроках, мужьях. Пушкин услышал у народа это интересное, перекатывающееся слово и поставил рядом с серебряными словами поэзии.
И ничего не сломалось, наоборот. У слова обнаружился особый ритм: густой, медный, с весом. То, чего не было у книжных синонимов.
Вообще все эти народные слова, которые Пушкин подхватил, имеют между собой одну общую черту. Они тяжелее, плотнее, фактурнее книжных. Их будто можно подержать в руке.
Машинально
И последнее, самое, на мой взгляд, интересное.
Когда вы говорите «я машинально нажал на кнопку», «она машинально кивнула», вы пользуетесь словом, которое в русской прозе закрепилось через Пушкина. Это калька с французского «machinalement».
Думали ли вы, что в начале XIX века не было способа коротко сказать «не задумываясь, на автомате»? Говорили длинно: «не помня себя», «бессознательно», «как во сне». Пушкин одним словом дал нам то, что мы сегодня без него и представить не можем.
И только вдумайтесь. Само слово «машинально» предполагает, что у человека внутри есть какая-то машина, какой-то автоматизм. В пушкинскую эпоху это была почти философская новинка, мысль о том, что мы не всегда хозяева своих движений. А он её спокойно укладывает в наречие и запускает в обиход.
Что всё это значит
Пушкина в школе нам показывали как поэта чувств. Как певца любви, дружбы, свободы. Это правда, но далеко не вся.
Пушкин ещё и упорный садовник родного языка. Он буквально достроил тот русский, на котором мы говорим. Без него у нас не было бы слова для тихого страдания, нервного жеста, машинального движения. Пять разных регистров жизни, пять оттенков, которые до него в книгах не звучали.
Вот и сегодня кто-то скажет «маялся весь день» или «машинально поправила волосы». И не вспомнит. И правильно: так и должно быть со словом, которое прижилось.
Прижилось у нас многое. Пушкина в русском языке гораздо больше, чем мы можем представить.
А какое слово удивило вас больше всего? И знаете ли вы ещё слова, которые придумали русские поэты и писатели?