Мы поднялись по скользким каменным ступеням и, оказавшись на кухне, вернули на место кусок стены, тщательно скрыв вход. Рушник снова закрыл тайную дверь, словно ничего и не было.
Я подошла к окну, за которым совсем недавно сиял рассвет и замерла.
- Посмотри…
Гликерия подошла ко мне, и мы как завороженные уставились на удивительную в своей мощи картину. Из-за зубчатой кромки леса, медленно выползала исполинская черная туча. Она не просто плыла, а жутковато клубилась, будто живое существо, заполняющее небо своим рыхлым телом. Сквозь её нижние рваные края пробивались лучи восходящего солнца, окрашивая их в зловеще-красные оттенки. Казалось, будто небеса кровоточат, а туча впитывает в себя эту алую кровь.
Воздух стал неподвижен. Все замерло в напряжённом ожидании. Ветер утих, птицы замолкли. Мир погрузился в гнетущую тишину.
- Это природа так на нас реагирует? - Гликерия перевела взгляд с тучи на меня. – После того, что произошло в подземелье?
- Не знаю... – я пожала плечами. - Ты что-нибудь чувствуешь?
- Нет… Как обычно все, - неуверенно ответила девушка. – Может ничего не получилось?
Мрак за окном сгустился, поглотив последние отсветы багрового неба. Было такое ощущение, что наступил вечер. Тишина стала оглушительной. Она давила на уши, заползала под кожу, заставляя каждый нерв дрожать от напряжения.
- Что это? - я резко подняла голову. С чердака, прямо над кухней, донесся отчетливый шум. Мягкие шлепки, словно кто-то, босой ходил по старым половицам. И под ним скрипела то одна балка, то другая.
- Может, мыши? - неуверенно предположила Гликерия.
- Ничего себе мыши! - проворчала я, потянувшись за кочергой.
Шум на чердаке затих. Мы обменялись нервными взглядами. И тут раздался новый звук - гораздо ближе. Нечто гибкое и тяжелое мягко спрыгнуло на пол, не издав при этом ни малейшего шума, присущего обычному человеку. Мой взгляд упал на Тину. Собака выглядела абсолютно спокойной. Она лениво облизывала своих щенков, будто ничего необычного не происходило.
Из густой тени коридора показалась высокая фигура. Она медленно приближалась, и когда на неё упал тусклый свет из окна, мы с Гликерией непроизвольно открыли рты. Перед нами стояло не пугающее чудовище, не ведьма, а некто, чье появление было до нелепости прекрасным и абсолютно неуместным в этой гнетущей атмосфере.
На пороге остановился высокий мужчина. Незнакомец обладал необычайно гибким и ладным торсом, который угадывался даже под простой льняной рубахой, свободно сидевшей на его мощных плечах. Штаны были широкими, из мягкой ткани, приоткрывающие босые щиколотки. Волосы, цвета спелой пшеницы торчали в разные стороны в красивом беспорядке. Их небрежные пряди обрамляли привлекательные черты лица: высокий лоб, прямой нос с легкой горбинкой, резко очерченные скулы и полные губы, на которых застыла легкая, едва заметная усмешка. Но самым удивительным в незнакомце были - глаза с красноватым оттенком, словно в их глубине тлели угли или же они отражали кровавый закат, что поглотила черная туча. Во взгляде мужчины читалось что-то древнее и бездонное. В нем смешались вечность и почти детское любопытство. Он стоял совершенно неподвижно, рассматривая нас, и это присутствие наполняло комнату странным, почти ощутимым теплом. На босых ногах не было и следа грязи, а кожа казалась светлой, не тронутой солнцем. В красноватых глазах незнакомца вспыхнул озорной огонёк.
- Ну, здравствуйте, хозяйки, - произнёс он.
Его чуть насмешливый голос был как растопленный мед с бархатной нотой, глубокий и обволакивающий.
- Ты кто? – наконец, обрела дар речи Гликерия.
- Трофим, - ответил мужчина, и вдруг протянул руку к старой печи. Он не коснулся ее, лишь провел ладонью в воздухе в нескольких сантиметрах от покрытой трещинами поверхности. И произошло невероятное. Печь засияла ослепительной белизной, словно ее только что побелили. Вся зола бесследно исчезла, а ржавая металлическая заслонка потемнела, обретя совершенно новый вид.
- Домовой, - закончил Трофим, медленно опустив руку и с довольным видом наблюдая за нашей реакцией.
- Кто??? - в один голос изумлённо протянули мы.
- Домовой, - повторил он, растягивая это слово все тем же тягучим медом, текущим с ложки. – Дом ожил, и я вместе с ним.
- А разве домовые такими бывают? - прошептала я внезапно севшим голосом.
- Всякие бывают, - улыбнулся Трофим. Эта усмешка началась в уголках его красноватых глаз, заставляя их хитро щуриться, скользнула по высоким скулам, и лишь потом заиграла на полных губах. Каждый его жест, каждое движение было наполнено неосознанной, но мощной притягательностью. Все в мужчине кричало о какой-то древней, неукротимой энергии, что манила и одновременно пугала. Он был воплощением самой природы, дикой и свободной.
– Обалдеть… - протянула Гликерия, опускаясь на табурет. – А я-то и думаю, что это Агафья так странно улыбалась, когда о помощниках говорила…
Не сводя глаз с потустороннего гостя, я потянула носом, пытаясь уловить странный запах.
- Чем пахнет? Мы печь не топили… - недоуменно произнесла я, ощущая густой, смолистый аромат.
- Так это из бани, - ответил Трофим. - Она за домом.
- Из бани? Баня горит?! – охнула Гликерия.
- Нет, топится. Там банник. Платон, - домовой снова усмехнулся и растворился в воздухе.
Испуганные, но терзаемые невероятным любопытством мы бросились к входной двери. Выскочив из дома, завернули за угол и увидели вьющийся тонкой струйкой дымок, который поднимался из трубы небольшой, но крепкой постройки. Его запах теперь стал гораздо отчетливее – пряный, древесный, такой знакомый, деревенский. Осторожно приблизившись к старому срубу бани, я набралась храбрости и резко распахнула тяжелую дверь. Изнутри хлынул пар, горячий, почти обжигающий, пропитанный ароматами трав и березового веника. И сквозь эту молочную пелену показался едва различимый, силуэт. С пронзительным визгом я отпрянула назад.
- Ты чего?! - Гликерия отскочила в сторону.
- Там мужик голый! - выдохнула я. - Голый!
В ту же секунду дверь бани снова отворилась. Из этого обжигающего марева на улицу шагнул мужчина. Широкие плечи, бугрящиеся стальными мышцами, переходили в идеально прорисованные линии груди и живота. Бронзовая кожа лоснилась от влаги. Это был настоящий зверь, облаченный в человеческую форму - брутальный, первобытный и пугающе совершенный. Он стоял перед нами абсолютно нагой, не заботясь о приличиях и не пытаясь прикрыться. В глазах мужчины горел тот же потусторонний, пугающий алый огонь, что и у домового, только более темный, почти бордовый, как запекшаяся кровь. Мужчина небрежно откинул мокрые пряди, и его хищный пристальный взгляд, прошелся по нам.
- Попаримся? – с улыбкой произнес брюнет низким, рокочущим, как далекий раскат грома голосом. И кивнул в сторону клубов пара, которые плотной завесой вырывались из приоткрытой двери, окутывая его ноги и превращая пространство вокруг в некое сакральное, почти магическое место…
продолжение