Я резко села, схватившись за грудь. Кинжал! Кинжал, который я сама туда воткнула.
Я ощупала себя, но не нашла металла — только тугие, неприятные бинты. Вдохнув глубже, я почувствовала густой аромат трав и лекарств, который наполнял темную комнату. Кто-то тяжелобольной лежал здесь, и я подозревала, что этот кто-то — я сама.
Я попыталась успокоиться и легла обратно на подушки. Резкий подъем заставил рану болеть сильнее, и я почувствовала, как бинты нагреваются и становятся влажными. Мне не нужно было смотреть вниз, чтобы понять: они пропитались кровью.
Я потянулась к ошейнику, чтобы ослабить его, но на этот раз пальцы наткнулись на что-то странное. Большинство плетений ослабли, а между шипами были глубокие царапины, словно кто-то пытался сорвать его голыми руками.
За стеной я услышала торопливые шаги. Дверь резко распахнулась, и я увидела Яроша. Если бы я знала его хуже, то не узнала бы: он был бледен как смерть, с запавшими глазами и растрепанными волосами.
Его рубашка была мятой, словно он не менял ее несколько дней. Он едва стоял на ногах, застыв на пороге комнаты.
Я смотрела на него, но не смогла ничего сказать — из горла вырвался лишь хрип. Все тело болело, будто по нему прошлись наждачной бумагой, и двигаться не хотелось. Я даже не знала, смогу ли пошевелиться.
Ярош посмотрел на меня, и в тот момент, когда наши взгляды встретились, он вздрогнул. Его напряженные плечи опустились, и он прислонился к косяку, будто ноги больше не держали его.
- Ты проснулась, - тихо, очень тихо сказал он. На его лице было совсем непонятное мне выражение, поэтому я только кивнула. Он медленно прикрыл глаза, и его губы беззвучно зашевелились, словно он шептал кому-то.
Через мгновение он оказался у кровати. Сел на край, будто боялся, что всё исчезнет.
— Ты проснулась, — повторил он, не сводя с меня удивлённых глаз.
— Как видишь, — выдохнула я. Голос охрип, от двух слов горло заболело, и я закашлялась. Боль в груди усилилась, кровь на ткани выступила ещё больше.
Ярош вскочил и бросился к столику рядом. Тот был заставлен баночками, припарками, зельями и мазями. Я смотрела на него равнодушно — слишком устала, чтобы говорить. Через минуту он вернулся с кружкой зелья. Поднёс её к моим губам, но я не сразу смогла выпить — его рука дрожала.
— Прости, — виновато сказал он, поддерживая запястье второй рукой. Он смотрел на меня с отчаянием, пока я пила. Когда на дне осталось несколько капель, он отставил кружку и сжал мои пальцы. Затем судорожно выдохнул и прижался лбом к моему плечу.
Я чувствовала его дыхание на коже. Он тихо сказал:
— Я так рад, что ты проснулась, Тава. Ты не представляешь.
Я неловко подняла руку и похлопала его по плечу.
— Ну чего ты, — хрипло выдохнула я. — Всё будет хорошо.
Он мгновенно поднял ко мне голову и отстранился, хотя все еще сжимал мою руку. На его лице появилось непроницаемое выражение, хотя глаза горели огнем.
- Ничего не в порядке, Тава! - хмыкнул он, и я вжалась спиной в подушки. Лицо Яроша вдруг стало мягче, и на нем появилось извинение. - Ты не приходила в себя неделю! Я не знал ... - он запнулся и отвел глаза. - Я не знал, выживешь ли ты вообще. Никто не знал.
Я расширила глаза, быстро посмотрев на окно. Было темно-поздний вечер или раннее утро, но окно никто не зашторил. И сквозь него я видела что-то грязно-белое – снег. Пока я лежала началась зима.
- Неделю?.. - растерянно повторила я, и Ярош погладил пальцами мою ладонь.
Ректор кивнул и поправил мне подушки за спиной, чтобы я уселась поудобнее.
- Гениста сделала все, что могла, – сказал он. - Но даже она имеет предел, а ты... в общем, ситуация была очень сложная.
Я медленно кивнула, и Ярош сжал и вторую мою ладонь. А я только в этот миг заметила, что комната, в которой я оказалась, совсем не похожа на ту, в которой лежал Артей. А из окна я видела голые теперь ветки роз.
- Я ... в твоем доме? - спросила я медленно.
Ярош кивнул, словно это было очевидно.
– Мы не могли тебя перенести к целителям - слишком опасно. Поэтому я предложил поставить тебя здесь.
Я оглянулась, и теперь все стало очевидным – это была спальня Яроша. Выглядела она именно так, как я себе и представляла: заставлена книгами, артефактами и бумагами. Работой, которая не покидала его даже здесь.
- А что с... - я снова коснулась пальцами металла на шее, и на лице Яроша появилось странное недовольное выражение.
– Я пытался его снять, - глухо подтвердил он мои подозрения. - Но эти артефакты... не моя специализация. Но я по меньшей мере ослабил несколько плетений. А ищейки, - руки мужчины сжались в кулаки. - Обещают снять его не раньше нового семестра.
Еще один беглый взгляд на окно показал, что до наступления нового семестра осталось совсем немного времени. Я положила Ярошу руку на плечо, но через мгновение убрала ее.
- Не расстраивайся. Думаю, я могу подождать месяц.
Взгляд Яроша ясно показывал, что он не мог прекратить переживать.
- Тава, я ... - начал он внезапно совсем другим, более тихим тоном, но не закончил. Вместо этого его лицо вдруг оказалось совсем рядом, и его измученные глаза смотрели мне прямо в душу. От этого внутри горько сжалось; как только ректор легко коснулся моих губ, я отвернулась.
– Мы должны это прекратить, - как могла спокойно сказала я, разглядывая узор на пододеяльнике. Я чувствовала, как брови Яроша вздымаются в недоумении, и через мгновение он спросил:
- С чего бы это вдруг?
Я сжала руку в кулак, не зная, как сказать это лучше. Но, в конце концов, что могло быть лучше правды?
- Потому что я тебе не подхожу, – выдавила я, ожидая, что Ярош уберет свою ладонь с моей, но он этого не сделал. - Потому что тебе нужен кто-то получше.
Челюсть ректора сжалась, и он прищурил глаза.
- Это ты сама выдумала, или кто-то подсказал? - неожиданно едко спросил он. Я не стала на это отвечать, и тогда он продолжил: – Я уже знаю, кто мне нужен. Так же как я знаю, кто мне подходит.
Я все еще не смотрела Ярошу в лицо. Конечно, сейчас он так думает. Но его брат - это только первый звоночек, после которого пойдут десятки других: родители, Глая, преподаватели, студенты…
- Ты потом об этом пожалеешь, – медленно, пытаясь донести это до Яроша, сказала я, – однажды ты проснешься и поймешь, что ошибся.
Ярош молчал несколько мгновений, обдумывая мои слова. Я уже приготовилась к тому, что он сейчас уйдет.
- Так это то, чего ты боишься? - спросил он. Я разобрала в нем сочувствие, и от этого захотелось на ректора зарычать. Мне не нужна его жалость, как он этого не понимает?
– Я этого не боюсь, - возразила я, а потом все же добавила, склонив голову. - Да, я слышала твой разговор с братом. Тогда, в целительском доме.
Взгляд Яроша оставался непроницаемым, но потом в нем вспыхнуло понимание.
- Я слышала все, что он сказал. И я действительно тебе не подхожу; я убийца, Ярош! Ничего этого не изменит.
И тут у Яроша исчезло все напряжение – словно он читал меня, как открытую книгу, и уже заранее знал, как закончится этот разговор. Я думала, что должна на это разозлиться, но вместо этого почему-то захотелось плакать. Потому что саму себя я уже не понимала совсем.
- Все меняется, Тава. Все.
Он вздохнул и поправил прядь моих коротких волос.
- И если бы ты тогда подслушала до конца, а не убежала, ты бы знала, что я ответил, – он бросил на меня немного обвиняющий взгляд, но все же объяснил. - Я сказал Тобиасу, что это не его собачье дело, и я сам разберусь в своей жизни.
Я неожиданно фыркнула, и от этого рана снова заболела.
- А потом я сказал ему, что никого лучше тебя я не смогу отыскать. И даже если бы мог, мне бы это было не нужно – потому что люблю я именно тебя.
Глазах снова защипала — в последнее время это случалось слишком часто. Я почувствовала, что должна что-то ответить. Это было не похоже на тот момент, когда Ярош впервые признался мне в любви. Тогда у меня еще оставались сомнения, которые исчезли неделю назад, когда я лежала в его дворе с ножом в груди. Теперь я знала наверняка. Ощущала каждой клеткой.
— Я тоже тебя люблю, Ярош, — прошептала я.
Мне казалось, я видела его счастливым раньше, но ошибалась. Он бывал веселым, оживленным, довольным, но до этого момента я не видела на его лице настоящего счастья. Теперь я знала, как оно выглядит.
Его лицо озарилось, словно он получил все, о чем мечтал. Губы разжались, и я почувствовала, что он собирается сказать что-то глупое, например, «спасибо». Поэтому я не дала этому произойти.
Поцелуй был соленым, но пьянящим, как хорошее вино. Он был лучше всего, что я чувствовала раньше.