Анна знала цену мелочам. Именно мелочи и «спасали» ее не раз в течение года. Когда Анна возвращалась домой после работы усталая, замерзшая и, что еще хуже – душевно опустошенная, она знала, что – может быть – не заснет в эту ночь. Вернее, забудется вечером тяжелым сном, но еще до полуночи или сразу после нее, проснется. И станут вспоминаться – прошедший день, все тяжелые моменты из него, обидные фразы, если они были кем–то произнесены. И та атмосфера горя, в которую Анне так часто приходилось погружаться во время выезда «на дело».
Хуже всего, если были замешаны дети. И, хотя своих детей у Анны не имелось, молодая женщина расценивала это просто как «гримасу судьбы», она не относила себя к «чайлдфри». Анне полагалось иметь холодную голову на службе, но, если преступление было совершено против ребенка, она никак не могла остаться равнодушной.
Несколько раз Анна обращалась к врачу, и он прописывал ей легкие антидепрессанты, но вечно сидеть на таблетках не будешь. Если Анна возвращалась домой в состоянии, которое ее бабушка называла «збентеженная», она знала – помогут только мелочи. Нужно отложить в сторону телефон и даже книги.
… Не торопясь сварить в турке молотый кофе. Держать обеими ладонями белую чашку с толстыми стенками, вдумчиво и с наслаждением делать каждый глоток.
Набрать в ванну воды погорячее, развести пену с запахом лаванды…
Анна собирала, коллекционировала такие «мелочи».
Палочки благовоний – она называла их «вонючки» и следила, как завиваются кольца пыльного дымка. Мягкие пушистые тапочки – «в них идешь, как по облакам». ..
Другая женщина, особенно обеспеченная, взглянула бы на все это снисходительно, или даже презрительно – разве «дешевка» может дарить радость? Но Анна по опыту знала: если она сосредоточится вот на таком мелком, приятном, то, может быть, расслабится и проспит до утра.
Однако теперь привычные хитрости перестали ей помогать.
Каким образом, спустя годы, пришло к ней письмо от Юльки? Кто держал его у себя много лет, а потом, в согласованный час – переслал адресату? Анна знала, что можно подделать любой почерк, и все же ей не пришло в голову нести листок на экспертизу. Это была рука сестры, Анна не сомневалась.
Когда–то на уроке музыки, от нечего делать (у обеих сестер не было музыкального слуха, и преподаватель просила их на занятиях только сидеть тихо, и не петь вместе с остальными) Юлька сказала Ане, что букву «Д» будет писать с вот таким вот, изломанным хвостиком, а расписываться станет вот так….
Гораздо труднее было объяснить другое. Конверт вроде как подписала тоже Юлька, но, если листок бумаги внутри был старым– голубоватый, в клетку… то конверт оказался новым, выпущен был в нынешнем году…И адрес на нем выведен тоже этим, с детства знакомым почерком, с изломанным хвостиком у буквы «д»…
Анне стали сниться кошмары. Она один лишь раз была у Юльки в Чернореченске. Сестра хотела показать ей город, даже рвалась это сделать, уверяя – тут есть на что посмотреть. Но Анна приехала слишком ненадолго, но слишком много накопилось между сестрами того, о чем надо было непременно поговорить –и вышло так, что обе эти несколько дней просидели у Юльки дома, снова и снова заваривали чай, и говорили без конца, даже в постели засыпали на полуслове.
А теперь перед Анной во сне снова и снова представал незнакомый город, но она была уверена, что это – Чернореченск. Видела она перед собою какое–то строение: прошлых веков, но еще не древнее – бревенчатые стены еще долго могли простоять.
Бабушка всегда считала деревянные дома – одним из худших снов, произносила многозначительно, но в ее устах это звучало зловеще:
– Дом – домовина – гро б… Я перед сме ртью дедушки видела, как он дом себе строил, и никого туда не пускал, говорил: «Один там жить буду».
Анна пробиралась по этому деревянному строению, и долго не могла найти дверь, ведущую наружу. В конце концов она пришла к выводу, что оказалась на мельнице, которой давно уже не пользовались по назначению, не мололи на ней зерно, но превратили в свалку вещей разных эпох. Может быть, где–то там, за ветхой мебелью, скрывалась искомая дверь. Анна все бродила и бродила от одной стены к другой, пробовала оттащить в сторону доски, ржавое железо…
Сны были реальны настолько, что Анна просыпалась с синяками на руках. Сначала, увидев их, она испугалась, а потом стала винить свое воображение. Естественно, внушить себе можно что угодно, вот и она, там, в том мире, настолько погрузилась в тяжелую работу, что «следы» ее остались и в мире сегодняшнем.
Сны эти повторялись почти каждую ночь. Анна пила теплое молоко с медом, перерыв весь дом, нашла облатку снотворного, но ни разу ей не удавалось «провалиться в сон камушком», так, чтобы не видеть вообще ничего.
Напротив, один раз она увидела дверь, и дверь эта была открыта. Анна встала на пороге…Но если она надеялась, что выйдет сейчас в город или на его окраину и, рано или поздно доберется до людей, то она ошибалась. То, что перед нею предстало, напоминало фильм – фантастический и, вместе с тем, страшный.
Кажется, в кино такое снимают через фильтр. Мир вокруг был серым – большей частью темно–серым, графитовым, изредка с примесью светлого тумана и росчерков серебра. Никакого города не было и в помине.
Озеро лежало перед Анной, безлюдные берега, острые камни. Слева над озером высилась скала, а на ее вершине виднелось что–то теснилось вроде грубо сложенного лабиринта. Подножье скалы окружал густой еловый лес.
Казалось бы, ни чудовищ вокруг, ни диких зверей – только природа. Да еще свет… Небо было закрыто рваными тучами, неслись они быстро, и меняющийся свет – блики, тени – скользили по лицу Анны. Точно живые – тени ощупывали ее, бесплотными пальцами касались лба, щек, шеи….
Анна услышала низкий сдавленный звук, но не понимала, что это кричит она сама – так страшно, как кричат только во сне, когда никак не могут проснуться.
Кант привел ее в чувство – торопливо, горячим языком, стал облизывать лицо, руки… Анна проснулась в поту, и долго сидела в постели, стараясь унять бьющееся сердце.
Ее дом, такой привычный, такой уютный, где каждая вещь была подобрана с любовью…
Анна поняла, что ни собственный дом, ни расстояния – если она поедет на море, от этих кошмаров ее не избавят. Тягостные сны последуют за нею, куда бы она ни отправилась.
Давно уже Анна привыкла разговаривать с собакой как с человеком. И сейчас Кант снова почувствовал настроение хозяйки. Потрусил на кухню, потянул за веревку, которая теперь была привязана для него к ручке холодильника. И вернулся с банкой крепкого пива. Иногда старый пес точно спрашивал взглядом: «Я угадал? Принес то, что нужно?» Но на этот раз не было никаких вопросов, тех, что Кант задавал выразительным взглядом. Он просто уронил банку на постель хозяйки.
Анна пила прямо из банки, хотя обычно у нее так не очень получалось. Вот и сейчас она облилась, вытерла ладонью подбородок и спросила у Канта:
– Я ведь что–то хочу вспомнить? Какой–то адрес, да?
Она не вспоминала о Чернореченске до недавней поры. Более того, она была уверена, что никого не знает в этом городе. Анна сопровождала сестру пару раз в магазины – и только… Хотя… хотя…
Была еще соседка по лестничной клетке. Ольга…Ольга… Ольга Петровна. Как–то, гостя у Юльки, Анна услышала через стену – фортепианную игру. Неловкую, ученическую.
– Сочувствую, – сказала она сестре, – Когда в соседях ребенок, учащийся музыкальной школы – это тяжелое испытание.
–Да нет, это скорее бабушка, – Юлька засмеялась, – Ну, не бабушка – пожилая женщина. Ольга Петровна говорит, что всю жизнь хотела научиться играть на пианино, но никогда не получалось. Когда была маленькая, у родителей не было денег – ни на инструмент, ни та музыкальную школу. Ольга пошла на биолога, всю жизнь проработала в школе. Там, сама понимаешь, времени не остается ни на что – только на уроки п подготовку к ним. А теперь Ольга Петровна вышла на пенсию, и записалась в кружок при Дворце культуры. Занимается очень усердно, и обещает, что за год выучит «Полонез Огинского». Мне ее игра не мешает. Это классно, когда человек хочет успеть, нагнать то, что упустил когда–то.
Анна только плечами пожала. Но вскоре и ее сердце смягчилось. Как–то Юлька вышла, чтобы вынести мусор, и вернулась не только с пустым ведром, но и с тарелкой. Торжественно внесла пирог:
– Во! Ольга Петровна нас угощает. Говорит: «Юлечка, у вас гости, вот я испекла ваш любимый, с яблоками…» Она на самом деле классно печет, и нередко меня угощает.
Пирог и впрямь оказался хорош. Еще теплый, в меру сладкий, со щедрой начинкой из душистых яблок.
… Ольга Петровна была, кажется, и на похо ронах. Анна запомнила тягостные дни – вспышками, обрывами, между которыми в памяти были точно провалы.
Но кто–то тогда, когда они стояли на кла дбище, и ждали, пока мог илу засыпят землей, потянул ее за рукав, кто–то шепнул робко:
– Она была последней…на этот раз. Но потом колесо повернется, и все начнется опять…Тени не отпускают…
Почему–то эти слова вспыли в памяти у Анны только сейчас. И, кажется, сказала их Ольга Петровна.
Продолжение следует