Лето в этом году выдалось черт знает какое. В их северном климате не редкость дожди и холода, и старый анекдот: «Было ли у вас лето в прошлом году? – Было, но я в тот день работал», вполне походил и к жителям их города. Но не бесконечная же морось! Но не клацать же зубами день за днем!
У Анны была своя квартира, которую она купила сравнительно недавно – несколько лет назад. Новый дом, студия на последнем, поднебесном этаже, окно во всю стену.
Хотела панораму? Вот теперь, каждое утро – смотри на это небо, затянутое тучами, на этот город внизу в пелене мелкого дождя. И пытайся настроить себя на что–то светлое…
Тепло было только в постели, особенно, если не просто укрыться одеялом, но и обнять собаку. Старый пес готов был спать целыми днями, но Анна – особа нервная. Она и ночью спала вполглаза, и просыпалась обычно на рассвете, вне зависимости от выходных.
Иди вон теперь «предупреждать зари восход», дура, если тебе опять не спится…
Анна выбралась из постели. Старый пес даже не пошевелился, только всхрапнул. Анна включила обогреватель. Когда–то ей хотелось камин, такой, какие были в старинных домах, с живым дровяным теплом, но куда же его приткнешь на …надцатый этаж…
Анна могла себе позволить только имитацию, но дешевых подделок она терпеть не могла. Они казались ей вульгарными. Нет, Анна не гналась за дорогими вещами. Она любила простую еду, не разбиралась в модных шмотках. Но ее выворачивало, когда вещь «прикидывалась». Крупная стекляшка пыталась выдать себя за драгоценный камень, пластик надевал личину дерева… И вообще – куда лучше было съесть кусок черного хлеба с селедкой, чем поддельную красную икру.
Обогреватель перемалывал воздух, гнал теплый. Анна прошлепала босыми ногами к тому столику в углу, который считался у нее «кухней». Включила кофеварку. И хотя окно было сейчас за нее спиной, Анна все равно чувствовала, что там, за ним делается, и передернулась, представляя, как бегут по стеклу дождевые струйки.
Летнее утро, а в комнате – почти сумерки. Значит, снова – зонт, плащ, ботинки.
Анне оставалось утешать себя тем, что через полторы недели ее и старого пса ждет путешествие – к морю, туда и обратно.
Анна давно купила билеты на автобус, два места, чтобы разместиться с Кантом более–менее удобно. Заикнись кому–нибудь, что она добровольно подписалась на пару суток в дороге, в автобусе сидя – и ее назовут сумасшедшей. Есть же самолет! Но Анна отдыхала в пути – в этом гипнотическом релаксе бесконечной дороги. Это была не «телепортация» как в самолете – зашла там, вышла здесь. Нет, пейзаж за окнами менялся постепенно. Сегодня леса, черные ели, завтра – бескрайние степи, а на следующее утро – горы, и воздух уже пах морем…
Анна с Кантом ездили уже не первый раз, знали все остановки по пути, жаловали кафе близ Саратова, где в самую жару можно было посидеть на открытом воздухе, во дворике, возле искусственного водопада. И кафе «У пруда» за Волгоградом, где даже старый пес, который отучился чему–либо удивляться, ставил лапы на каменное ограждение и любопытством смотрел за плавающими черепахами.
И Анна, которая дома часами могла лежать без сна, ощущая, как приближается утро, и всё больше раздражаясь на саму себя за эту бессонницу – в дороге, укрывшись легким пледом, спала как ребенок.
Ездили они с Кантом на одну и ту же турбазу. Когда–то, когда Анна была маленькой, мама возила ее и ее сестру Юльку в Крым. На вокзале на них набрасывались таксисты, крутили на пальцах ключи, повторяли речитативом: «Ялта, Алушта, Ялта, Алушта…»
Они с мамой выбирали Алушту, доезжали до самого конца, до моря, до причала, где отдыхающих было так густо, что загорали они не только на пляже, но и в парке, прямо на траве.
Маленький теплоход подходил к причалу, зарываясь в море, как в синий ковер. Два часа – и знакомое до последнего домика Рыбачье. А наутро – дикий пляж, завораживающей красоты подводные пейзажи, слияние с морем – до самого последнего изнеможения, когда уже кажется – из воды не хватит сил выйти… И слегка встревоженная мама, ждущая их на берегу, с большим пакетом абрикосов и слив – это был их южный обед…И вечером, открытый кинотеатр, когда не знаешь, на что смотреть – то ли на экран, то ли на небо над головой, густо усыпанное алмазными крошками.
Теперь, когда Анне было тридцать пять, когда ни мамы, ни Юльки уже не было на этом свете, Анна не находила в себе силы вернуться в знакомые места.
Она присмотрела другое.
Близ Туапсе, в теплом зеленом лесу стояла турбаза – совершенно непрестижная, с домиками еще советской эпохи, фанерными, грубо раскрашенными. Достоинств тут было два – море рядом, стоило спуститься с обрыва по крутым деревянным ступеням (правда, потом, обессиленной после долгого купания, нужно было на них еще и вскарабкаться). И второе, главное – хозяйка, к которой Анна приезжала год за годом, уже ждала ее, выделяла постоялице самый отдаленный домик у леса, и ничуть не возражала против собаки. Кант не опасен был для отдыхающих. Целыми днями он лежал в домике, на теплых досках, и видел свои собачьи сны.
Такие дальние поездки, ничуть не развлекательные, без экскурсий – только нега и лень – давали Анне возможность «перегрузиться». Потому что профессия эксперта–криминалиста Анне совершенно не подходила и весь год держала ее «на грани».
В свое время никто из сестер не собирался идти в юридический. Но декан юрфака в университете, в далеком северном городе, был бывшим маминым одноклассником, когда–то влюбленным в нее и, похоже, не утратившим окончательно этого чувства. Он издали следил за маминой жизнью, и, когда ее девочки достаточно подросли и готовились получить аттестаты, позвал их к себе, пообещав «присмотр, пригляд и всяческую протекцию».
И мама настаивала, убеждала….
– Петя потом и с работой вам поможет, нигде больше вас таких благ не ждет.
Анна пыталась доказывать:
– Мама, я никогда не любила читать детективы… Даже классику вроде Агаты Кристи. Терпеть не могла в конце чувствовать себя ду рой. Автор потихоньку выкладывал передо мной все карты, а я соображала только в конце, кто прес тупник. Какой юрфак! Я из всего такого читала только Хмелевскую, и то – чисто поржать…
Юлька, на которую оказывалось такое же давление – поступила проще. Выскочила замуж сразу после школы, уехала с мужем в маленький городок, года не прошло – развелась… Но узнали они с мамой об этом гораздо позже, потому что возвращаться Юлька не пожелала. Окончила какие–то курсы, работала то ли маникюршей, то ли парикмахершей… «Позор нашему дому», – содрогалась мама, мечтавшая о высшем образовании для дочерей.
И вторую дочь ей удалось все–таки «додавить». Анна окончила университет, потом тоже вышла замуж – и тоже ненадолго, просто хотелось прилепиться к кому–то в чужом холодном городе.
Если бы первые годы жизни одной, без родных ей пришлось бы описать одной сценой, Анне непременно вспомнился бы трамвай. Зимний вечер, уже близко к ночи, Анна возвращается из библиотеки в промерзшем трамвае. Едет мимо многоэтажек, в окнах горит свет. Там тепло, там в каждой квартире собрались близкие люди. А запах жареной картошки можно учуять, наверное, даже на лестничной клетке.
Анна возвращалась в общежитие, в свою комнату, где дым коромыслом, где до двух часов ночи никто не соберется спать, а в холодильнике, который они с девчонками взяли напрокат – мышь пове силась.
Итогом этой мучительной жажды по собственному дому и стало непродолжительное замужество. «Была без радости любовь, разлука будет без печали», – эти строки когда–то напевала бабушка Анны. И это вполне подошло ее внучке.
Теперь крыша над головой у Анны была, а близких людей не осталось. Бывший муж давно уже жил с новой семьей – с женой и детьми. Юльки и мамы не стало в один год – именно в таком порядке. Сме рть дочери мама просто не пережила. Может быть, еще и потому что наказания за эту сме рть никто так и не понес. Высшая несправедливость.
– Ты же юрист, – цеплялась мама за Анну, – Ты должна найти того, кто это сделал… Во имя сестры…чтобы она там успокоилась…
Анне при этих словах вспоминалось лицо Юльки – оно и так было удивительно спокойным. Сестру нашли ранним утром, в парке на скамейке. Никаких следов борь бы. Никакого наси лия. Ни малейших признаков. Одежда в полном порядке. Плащ, легкая косыночка на шее завязана даже кокетливо, волосы если и растрепал кто–то – то это был ветер.
–Мама, у нее просто оста новилось сердце…
– Что ты не несешь! Юльке не было еще и тридцати. Она никогда на сердце не жаловалась. Ни стресса, ни серьезных переживаний. Ни даже долгов… Какое сердце?!
– Но есть же заключение:
Анна убеждала мать: надо, если не примириться, то как–то скрепиться и пережить потерю.
Даже решилась на жестокие слова:
– Мама, вспомни, сколько тебе лет. Не так уж долго вам с Юлькой осталось быть в разлуке. Скоро встретитесь.
Но они встретились гораздо раньше, чем можно было предположить. Мама так и не оправилась после пережитого. «Скорая» приезжала к ней по несколько раз в неделю, и в последний раз молодая фельдшерица ничем не смогла ей помочь.
Анна осталась единственной наследницей. Она занималась практическими делами, топила себя в них, чтобы не оправдать ненароком примету: «Двое похо рон – одни за другими, третьих не миновать».
Не думать. Ни о чем не думать. Анна продала материнскую квартиру, зная, что не будет жалеть о «родовом гнезде» – она бы все равно не нашла в себе сил в него вернуться. Все, что ей удалось отложить, всё, полученное после развода, и это треклятое, нежеланное наследство, Анна вложила в студию «под самым небом». Ее саму удивляло то, что все семейные фотографии хранились у нее далеко – в альбомах, в шкафах – ни одну Анна не могла видеть на стене. Родные лица, а людей уже нет – осознавать это было каждый раз как ожог.
Своя квартира – окна от пола до потолка, выше – только небо. Анна чувствовала себя рыбой в аквариуме у Бога. Богу было легко увидеть ее. И Он за ней, может быть, присматривал.
Продолжение.
ПС.
Большое спасибо тому, кто вчера прислал мне на ДР донат. Это очень трогательно. Большое спасибо!
Я выкладываю начало сегодня, так как нынче мы едем в город, а завтра у меня МРТ в Тольятти,