Глава 8
К третьему месяцу после аварии Оля уже выходила из дома днём. Ненадолго. В шарфе, в очках, с внутренним напряжением, которое всё ещё не отпускало полностью, но уже не превращало каждый шаг в подвиг. Лицо менялось. Медленно. Не так, как ей хотелось бы, но достаточно, чтобы люди на улице перестали оглядываться слишком откровенно. А главное, менялась она сама.
Это происходило более незаметно, чем внешнее восстановление. Без дат, без отчётливой границы. Просто в какой-то момент Оля поняла, что больше не просыпается с первой мыслью: "За что мне это?" Теперь первой мыслью чаще было: "Что сегодня нужно сделать?"
Она снова понемногу включалась в бизнес. Принимала решения по видеосвязи без камеры. Потом начала подключаться с камерой, но под мягким светом, из дальнего угла кабинета. Впервые зашла вечером в один из салонов, когда там почти не было клиентов. Девочки встретили её по-разному. Кто-то сдержанно, кто-то со слезами, кто-то с неловкой улыбкой. Но были и те, кто обнял её так просто, будто не нужно было думать, как правильно вести себя рядом с чужой болью.
А потом начали возвращаться подруги.
Сначала снова написала Лариса.
"Оль, я понимаю, что тебе было тяжело. Но, может, уже хватит обижаться? Я ведь переживала".
Оля прочитала это сообщение утром за кофе и даже не сразу поверила, что взрослый человек может так формулировать. Не "прости меня". Не "я была не права". Не "мне стыдно". А именно это: хватит обижаться.
Нина Павловна, увидев выражение её лица, осторожно спросила:
– Что там?
Оля молча протянула телефон.
Мать прочитала, вспыхнула.
– Вот ведь...
– Не надо, мам. Даже интересно.
– Что интересно?
– До какой степени люди умеют не видеть себя.
Через день Лариса прислала букет. Огромный. Белые розы. Такой, какие раньше Оля любила ставить в высокую вазу у окна. К букету прилагалась записка: "Давай уже встретимся. Нам нужно многое обсудить".
Оля посмотрела на цветы, потом набрала Марину.
– У тебя сегодня время есть?
– Для чего?
– Приезжай ко мне. Покажу один спектакль.
Марина приехала через сорок минут, увидела букет и сразу всё поняла.
– О, началось.
– Началось, - кивнула Оля. - Я же говорила, они вернутся, когда станет можно смотреть на меня без страха.
– Что будешь делать?
– Ничего. Пусть дозреют до слов.
Но дозревать никто особенно не собирался.
Кристина пошла ещё дальше. Позвонила сама.
Оля долго смотрела на экран, потом всё же ответила.
– Да.
На том конце сначала повисла неловкая пауза, потом зазвучал слишком бодрый голос:
– Олечка! Наконец-то. Я так рада тебя слышать!
Оля опустила взгляд на чашку.
– Правда?
– Конечно. Я столько раз хотела приехать, ты не представляешь.
– Представляю.
– Просто мне говорили, что тебе нельзя волноваться, что ты никого не принимаешь, и я думала, лучше не лезть. Но сейчас, когда ты уже дома и всё налаживается...
"И всё налаживается".
Вот на этом месте Оля вдруг очень ясно услышала всю суть. Не беда как беда. Не боль как боль. А ровно тот момент, когда рядом снова можно быть без риска испачкаться.
– Кристин, скажи честно. Почему ты не приехала в больницу?
– Я же говорю...
– Нет. Честно.
– Я испугалась, - быстро сказала та. - Я правда испугалась. Мне сказали про лицо, про ожоги... Я просто не знала, как тебя такой видеть.
Оля закрыла глаза.
Вот она. Правда. Неловкая, неприятная. Но всё же правда.
– Спасибо, - тихо сказала она.
– За что?
– За то, что хоть ты смогла сказать прямо.
Кристина сразу оживилась, решив, видимо, что лёд тронулся.
– Ну конечно! Я вообще считаю, нам надо встретиться, посидеть, всё это пережить вместе. Мы же столько прошли...
Оля перебила:
– Нет.
– Что нет?
– Нам не надо встречаться.
– Оль, ну ты чего? Мы же подруги.
– Были.
– Да ладно тебе...
– Нет, Кристина. Не ладно.
На том конце стало тихо.
Потом прозвучало уже без привычной лёгкости:
– Ты не можешь из-за одного случая перечеркнуть годы.
– Могу.
– Это жестоко.
– Нет. Жестоко - это не приехать, когда человек лежит и боится увидеть собственное лицо.
После этих слов Кристина быстро попрощалась. Даже без обиды в голосе. Скорее с раздражением. Будто Оля нарушила негласное правило: красивые женщины после восстановления должны быть великодушными и удобными.
Вечером приехал Илья Аркадьевич. Он заметил напряжение сразу.
– Кто-то из прошлого объявился?
– С чего вы взяли?
– У вас лицо меняется не только из-за лечения.
Оля невольно усмехнулась.
– Да. Началось паломничество.
– И как вы?
– Спокойнее, чем думала.
– Это хороший знак.
Она села в кресло напротив него и вдруг сказала:
– Раньше я бы, наверное, их всех простила. Чтобы не быть плохой. Чтобы сохранить круг общения. Чтобы всё выглядело красиво.
– А сейчас?
– Сейчас мне красота больше не кажется главным условием нормальных отношений.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё так, будто услышал не фразу, а целый путь, который она прошла за эти месяцы.
На следующий день объявилась Алёна. Не сообщением. Приехала сама.
Нина Павловна открыла дверь и потом заглянула в комнату:
– К тебе Алёна.
– Пусть войдёт.
Оля удивилась сама себе. Но ей вдруг захотелось увидеть всех этих людей уже не через экран. Живьём. Чтобы точка была поставлена окончательно.
Алёна вошла тихо, почти боком. В руках держала пакет с фруктами и коробку дорогого чая. Лицо у неё было напряжённое, глаза бегали.
– Привет.
– Привет.
– Я... можно присяду?
– Садись.
Несколько секунд обе молчали. Потом Алёна положила пакет на край стола.
– Это тебе.
– Спасибо. Хотя не стоило.
Алёна сразу покраснела.
– Оль, я знаю, что виновата.
– Правда?
– Да.
– И в чём именно?
Алёна подняла на неё глаза. И в них было не только смущение. Ещё и страх. Страх назвать себя такой, какой она оказалась.
– Я струсила.
– Это уже ближе.
– Я не знала, как тебя видеть. Мне Лариса сказала, что там всё очень плохо, что лучше не лезть, что тебе и так тяжело...
– И ты решила послушаться Ларису, а не своё сердце?
Алёна опустила голову.
– Наверное.
Оля смотрела на неё спокойно.
– Скажи, а если бы моё лицо не пострадало, ты бы приехала?
– Конечно.
– Вот и всё.
Алёна заплакала. Тихо. По-настоящему. Без демонстративности.
– Я понимаю, что поздно.
– Да, поздно.
– Но я правда переживала.
– Переживать на расстоянии легко.
Алёна вытерла слёзы ладонью.
– Ты меня никогда не простишь?
– Я не знаю.
– А шанс есть?
– На что? На то, чтобы снова пить кофе, фотографироваться, обсуждать платья и делать вид, будто ты не исчезла в самый страшный месяц моей жизни?
Алёна не ответила.
Тогда Оля встала. Медленно, без суеты. Подошла к окну, посмотрела вниз на улицу, где кто-то спешил по своим делам, и сказала уже тихо:
– Мне не нужны были деньги. Не нужны фрукты. Не нужен чай. Мне нужен был человек, который просто сядет рядом и скажет: "Я здесь". Даже если страшно. Даже если не знаешь, что говорить.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне Нина Павловна ставит чашку на блюдце.
Алёна поднялась.
– Я поняла.
– Хорошо.
– Прости меня, если сможешь.
– Я постараюсь не держать зла. Но назад не пущу.
Это была самая жёсткая фраза из всех, что Оля сказала за последние месяцы. Она почувствовала это сразу.
Алёна ушла. Тихо, быстро, почти на цыпочках. А Оля ещё долго стояла у окна.
Нина Павловна вошла не сразу.
– Тяжело?
– Нет.
– Совсем нет?
– Мама, мне впервые не тяжело. Мне понятно.
В тот же вечер Лариса прислала аудиосообщение. Нина Павловна, услышав знакомый голос из телефона дочери, хотела выйти, но Оля остановила её.
– Оставайся. Послушаем вместе.
Голос Ларисы был мягким, обволакивающим, почти ласковым:
– Олечка, я не понимаю, что происходит. Почему ты всех отталкиваешь? Мы же хотели как лучше. Ты всегда была сильной, а сейчас будто специально мстишь. Разве подруги не должны уметь понять друг друга?
Оля дослушала до конца. Без эмоций.
Потом удалила сообщение и заблокировала номер.
– Всё? - спросила мать.
– Всё.
Марина, узнав об этом, только сказала:
– Поздравляю. Ты закрыла старую дверь.
– Думаешь?
– Нет. Знаю.
А через день в квартире появился Егор. Тот самый владелец смежного бизнеса, который когда-то ухаживал за Олей, приглашал на ужины, отправлял цветы и получал в ответ вежливую улыбку без обещаний. Теперь он пришёл с дорогим букетом, уверенной походкой и тем самым выражением лица, с которым мужчины иногда приходят не поддержать женщину, а проверить, насколько она всё ещё пригодна для их внимания.
Нина Павловна хотела не пускать. Но Оля сказала:
– Пусть войдёт. Последний на сегодня.
Егор остановился на пороге гостиной, увидел её и очень хорошо постарался не показать первую реакцию. Но Оля заметила. Лёгкую заминку. Тот самый микроскопический сбой во взгляде, после которого всё становилось ясно.
– Оль, привет.
– Привет.
– Как ты?
– Жива. Ты же это хотел увидеть?
Он неловко усмехнулся.
– Не надо так.
– А как надо?
Егор поставил букет на стол.
– Я правда переживал.
– И поэтому приехал через три месяца?
– Я не знал, уместно ли...
– А теперь уместно?
– Сейчас ты уже лучше выглядишь.
Вот и всё.
Не "лучше себя чувствуешь". Не "легче тебе". Не "рад, что ты восстанавливаешься". Именно это.
Оля посмотрела на него почти с любопытством.
– Спасибо. Этого достаточно.
– Чего достаточно?
– Чтобы больше ничего не объяснять.
Он понял. Поздно, но понял.
– Я не это имел в виду.
– Именно это.
– Оля...
– До свидания, Егор.
Он ушёл быстро. Даже не спорил. А Оля после его ухода вдруг села на диван и рассмеялась. Тихо, устало, почти с облегчением.
Когда вечером приехал Илья Аркадьевич, она рассказала ему обо всём. И про Кристину, и про Алёну, и про Ларису, и про Егора.
– И что вы чувствуете сейчас? - спросил он.
– Как будто после долгой болезни проветрила комнату.
– Хорошее сравнение.
– Я ведь раньше думала, что одна не выживу без всей этой толпы.
– А теперь?
– Теперь понимаю, что толпа - это не опора.
Он подошёл ближе, встал рядом с окном.
– Вы очень изменились.
– Это комплимент?
– Это факт.
– А если я скажу, что боюсь стать слишком жёсткой?
– Не станете. Жёсткость мстит. А вы просто начали разбираться в людях.
Оля посмотрела на него снизу вверх.
– И вас различила.
– И что увидели?
– Человека, который пришёл в тот момент, когда я сама не могла на себя смотреть.
Он опустил взгляд.
А потом очень тихо сказал:
– Я, кажется, уже не умею уходить от вас вовремя.
У Оли сжалось сердце. Но теперь это было не страшно. Совсем не страшно.
Потому что те, кто вернулись слишком поздно, уже не имели для неё никакого значения.