Глава 7
К середине второго месяца жизнь Оли сузилась до нескольких маршрутов. Спальня, кухня, гостиная у окна, ванная, где зеркало всё ещё было закрыто плотным серым пледом, и редкие поездки на осмотр. Мир за пределами квартиры существовал, но как будто отдельно. Там по-прежнему открывались кафе, кто-то назначал свидания, летал в отпуск, покупал новое платье, спорил о скидках, выкладывал закаты и шампанское в сторис. А здесь, на двадцать пятом этаже, Оля училась заново жить внутри собственного тела с незнакомым ей лицом и собственной тишины.
Дни были похожи друг на друга, но уже не так страшно, как в первые недели. Боль отступала неохотно. Где-то кожа заживала быстрее. Где-то еще оставалась стянутость. Илья Аркадьевич осторожно объяснял каждый этап, никогда не торопил, никогда не обещал чудес, но и не позволял ей застрять в отчаянии дольше, чем это было необходимо.
– Сегодня лучше, - говорил он, просматривая результаты.
– Это у вас профессиональная вежливость?
– Нет. Это сравнение с прошлой неделей.
– А если я хочу сравнение с прошлой жизнью?
– Тогда вам пока не понравится.
– Спасибо за честность.
– Пожалуйста.
Такие разговоры становились для неё спасением. В них не было жалости. Не было той нарочитой мягкости, от которой хочется выгнать человека из комнаты. И именно поэтому Оля всё чаще ловила себя на том, что ждёт не только перевязки, но и самого момента, когда в квартире раздастся звонок, Нина Павловна откроет дверь и в прихожей прозвучит его спокойное:
– Добрый день.
Однажды Марина приехала с папкой отчётов и, пока Нина Павловна делала чай, присела напротив Оли у окна.
– Ты изменилась.
– В какую сторону?
– Раньше ты первая говорила. Сейчас чаще слушаешь.
– Может, потому что у меня не осталось сил на лишнее.
– Может. А может, потому что ты наконец слышишь людей.
Оля посмотрела на неё внимательно.
– Ты всегда была такой прямой?
– Нет. Просто раньше ты не любила прямых.
– И кого же я любила?
– Ярких. Удобных. Красивых рядом с собой.
Оля усмехнулась без радости.
– Прекрасный диагноз.
– Зато бесплатный.
Они помолчали. За окном тянулся тёплый день, внизу двигались машины, а в комнате пахло кремом, лекарствами и свежим чаем. Совсем не той роскошью, которая раньше казалась ей смыслом ее жизни.
– Лариса ещё пишет? - спросила Марина.
– Пишет.
– Что хочет?
– Приехать. Обнять. Поплакать. Вспомнить, как мы "всегда были рядом".
– А ты?
– А я не отвечаю.
– Правильно.
Марина сказала это слишком быстро, и Оля подняла брови.
– Ты её не любишь?
– Я не люблю людей, которые приходят в салоны выяснять, насколько у хозяйки пострадало лицо, и не находят времени доехать до больницы.
– Спасибо, - сказала Оля неожиданно.
– За что?
– За то, что ты не делаешь вид.
Марина только кивнула.
После её ухода Оля долго сидела в тишине. Потом подошла к шкафу в спальне и открыла дверцу. То самое платье всё ещё висело там. Тёмно-изумрудное. Нетронутое. Красивое. Бесполезное. Словно вещь из жизни женщины, которой уже нет.
Она провела пальцами по ткани и вдруг ощутила не боль, а пустоту. Даже не по платью. По себе прежней. По той, которая могла надеть его, выйти к людям и не думать о собственном лице ни секунды.
Вечером приехал Илья Аркадьевич. Осмотр был короче обычного, но после него он не убрал инструменты сразу. Словно ждал, скажет ли она что-то сама.
И Оля сказала.
– Я сегодня открыла шкаф.
– Это хорошо.
– Почему?
– Потому что вы не обходите прошлую жизнь стороной.
– А надо было?
– Нет. Но многие именно так и делают.
Она сидела в кресле у окна, он - чуть сбоку, на низком стуле. Свет был мягкий, вечерний, и впервые за долгое время Оля не натягивала платок плотнее при его взгляде. Это произошло как-то само. Она только потом это заметила.
– Вы когда-нибудь жалели пациента? - спросила она.
– Жалость бесполезна.
– Это не ответ.
– Мне бывает больно за людей. Но жалость делает человека слабее, а не сильнее.
– А за меня вам было больно?
– Было.
– Когда?
– В тот день, когда вы увидели себя впервые.
Оля замолчала.
– Почему? - спросила она наконец.
– Потому что вы держались до последнего. А потом рухнули так тихо, как рушатся только очень сильные люди.
Она отвернулась к окну.
– Я всегда думала, что сильный человек - это тот, кто не показывает слабость.
– Нет.
– А кто?
– Тот, кто может её пережить и не превратить в злость на весь мир.
Она медленно вздохнула.
– У меня злость есть.
– Это нормально.
– Иногда мне хочется, чтобы все эти подруги хоть раз проснулись с тем ужасом, с которым просыпалась я.
– Это тоже нормально.
– Вы сейчас меня успокаиваете?
– Нет. Я называю вещи своими именами.
Оля тихо усмехнулась.
– Вы опасный человек.
– Почему?
– Потому что после вас другие кажутся особенно фальшивыми.
В этот раз он не сразу отвёл взгляд.
– Возможно.
На кухне Нина Павловна нарочно загремела чашками чуть громче обычного. Оля это услышала и вдруг подумала с неожиданной нежностью, что мать, кажется, уже тоже всё чувствует. Не что-то большое. Не любовь. Но ту особую неловкость, когда два человека пока ещё говорят о перевязках, лекарствах и сне, а между словами уже начинает жить что-то другое.
Через несколько дней Оля поехала в клинику сама. Не одна, конечно. С отцом и с водителем, которого теперь рекомендовал Роман. Но уже без той внутренней паники, что была в первые выезды. Она сидела сзади, лицо закрывал лёгкий шарф, и всё равно чувствовала на себе взгляды, хотя, возможно, половину из них додумывала сама.
В клинике пахло чистотой, кофе из автомата и чем-то ещё, что бывает только в местах, где люди ежедневно сталкиваются с надеждой и страхом. Олю проводили в кабинет Ильи Аркадьевича без очереди. Отец остался в коридоре.
Осмотр затянулся. Он изучал лицо дольше обычного, что-то отмечал, потом сказал:
– Динамика хорошая.
– Хорошая - это насколько?
– Это значит, что я сегодня доволен.
– Ого. Значит, день особенный.
– Не обольщайтесь.
Она улыбнулась. Почти свободно.
И сама это заметила.
– Что?
– Ничего.
– Вы улыбнулись.
– И что?
– Это тоже динамика.
Оля покачала головой.
– Вы всё превращаете в медицину.
– Неправда.
– А во что ещё?
– Иногда в наблюдение.
В этот момент в дверь постучали. Соня принесла карту и, увидев их обоих, как-то по-особенному мягко улыбнулась Оле.
– Вы сегодня хорошо выглядите.
– Сговорились?
– Нет, - ответила Соня. - Просто это правда.
Когда она вышла, Оля спросила:
– Все всё понимают, да?
– Что именно?
– Что я к вам привыкла.
Илья Аркадьевич спокойно закрыл папку.
– А вы привыкли?
– Очень.
– Это естественно. Я много времени рядом.
– Нет. Не поэтому.
Он посмотрел на неё внимательно. Уже не как на пациентку, которая задаёт трудный вопрос, а как на женщину, которую нужно услышать правильно.
Оля опустила глаза.
– Вы первый человек после аварии, рядом с которым я не чувствую себя ни уродливой, ни слабой, ни неудобной.
– Оля...
– Не надо. Я не прошу ответа. Просто говорю.
Повисла долгая пауза.
За дверью кто-то прошёл по коридору. Далеко звякнула чашка. У окна шевельнулась полоска света на подоконнике. А внутри этого небольшого кабинета стало так тихо, будто всё вокруг на секунду остановилось.
– Я думал, вы скажете это позже, - произнёс он наконец.
– То есть вы ждали?
– Я надеялся, что вы не будете пугаться собственных чувств.
– А вы своих не пугаетесь?
Вот теперь он встал. Медленно. Подошёл к окну, постоял несколько секунд, словно собирая слова так же тщательно, как когда-то собирал для неё план лечения. Потом повернулся.
– Пугаюсь, - сказал он честно. - Потому что вы моя пациентка.
– Пока.
– Потому что вы переживаете тяжёлый период.
– Да.
– Потому что в таком состоянии человеку легко перепутать благодарность и чувство.
– А если я не путаю?
Он подошёл ближе. Не вплотную. Но уже не на врачебной дистанции.
– Тогда это осложняет мне жизнь.
И вот после этой фразы Оля вдруг почувствовала не стыд, не страх, а почти забытое тепло. Живое. Женское. Настоящее. Не связанное с внешностью, платьями, ресторанами и одобрением чужих глаз.
– Я думала, у вас железные нервы, - тихо сказала она.
– Это миф, который очень помогает в работе.
Они оба улыбнулись. И в этой короткой, почти невесомой улыбке было больше близости, чем во всех объятиях её бывших подруг за многие годы.
Когда Оля вышла в коридор, отец сразу поднялся.
– Всё нормально?
– Да.
– Что доктор сказал?
– Что всё идёт как надо.
Сергей Михайлович посмотрел на неё пристальнее. Слишком пристальнее для отца, который обычно замечает только что-нибудь очень значительное.
– Ты какая-то другая.
– В смысле?
– Глаза светятся, улыбаешься.
Оля опустила глаза.
– Может быть.
В машине по дороге домой она впервые за долгое время не смотрела в телефон. Не ждала сообщений. Не думала о Ларисе, Кристине, Алёне. Внутри было тихо. Совсем другое состояние.
Вечером Илья Аркадьевич позвонил сам. Не по видеосвязи. Просто голосом.
– Я должен кое-что уточнить по уходу.
– Уточняйте.
– Крем наносить тоньше. И больше избегайте солнца.
– Это всё?
– Нет.
– Я так и думала.
На том конце повисла короткая тишина.
– Мне нужно, чтобы вы понимали. Я не хочу использовать вашу ситуацию сейчас.
– А я не хочу, чтобы вы думали обо мне так.
– Тогда скажу иначе. Я давно уже думаю о вас не только как о пациентке.
Оля закрыла глаза.
Сердце забилось сильнее.
– И давно? - спросила она почти шёпотом.
– С того вечера, когда вы после зеркала спросили, будут ли мужчины отворачиваться.
– Почему тогда?
– Потому что я очень ясно понял, сколько в вас достоинства даже в полном отчаянии.
Она улыбнулась в темноту комнаты.
– Это самое странное признание в моей жизни.
– У меня не так много опыта в признаниях.
– В это трудно поверить.
– Напрасно.
Они проговорили ещё недолго. О погоде. О следующем осмотре. О том, что Нина Павловна слишком тревожится и это уже заметно. О том, что отец молчит, но понимает больше, чем кажется. Ни слова о любви. Ни слова о будущем. Но после этого разговора всё уже стало другим.
Когда Оля вышла ночью к окну, Амур внизу был тёмным и спокойным. На стекле смутно отражалась она сама. Всё ещё не прежняя. Всё ещё с болью. Всё ещё в пути к полному выздоровлению.
Но впервые отражение не вызвало у неё желания отвернуться сразу.
Потому что где-то рядом, совсем близко к её новой жизни, появился человек, который не отвёл взгляд в тот момент, когда у неё самой на это почти не осталось сил.
Следующая глава: