Двадцать первого ноября 1707 года к деревянному зданию на берегу Яузы, только что отстроенному в голландском вкусе, подвезли нескольких солдат с гноящимися ранами и лихорадкой. Их не лечили дома знахарки, им не читали заговоры и не пускали кровь цирюльники — впервые в русской истории больных приняло государственное лечебное учреждение. Московский госпиталь, задуманный царём и построенный стараниями голландского доктора, открыл двери и с тех пор не закрывал их ни на один день. Через триста с лишним лет здесь по-прежнему оперируют, штопают раны и возвращают людей к жизни. Это история дома, который старше самой идеи государственной медицины в России, — потому что он эту идею и породил.
Голландец, которому повезло с царём
В 1702 году русский посол в Гааге Андрей Матвеев подписал контракт с тридцатидвухлетним голландским врачом Николасом Бидлоо. Условия были царские: годовое жалованье в 2500 гульденов — сумма, превышавшая оклад иного профессора медицины в Европе. В случае смерти доктора его вдова и дети получали бы половину жалованья до истечения контрактного срока. Матвеев знал, кого нанимает. Бидлоо происходил из медицинской династии — его дядя Говерт Бидлоо был лейб-медиком самого Вильгельма III Оранского, — учился в Лейдене у великого Германа Бургаве и защитил докторскую диссертацию в 1697 году. Он разбирался не только в анатомии и фармацевтике, но и в математике, геометрии, архитектуре, музыке, рисовании и садовом искусстве — типичный универсал эпохи барокко, только с хирургическим уклоном.
Летом 1703 года Бидлоо прибыл в Москву — и обнаружил, что его царственный пациент, Пётр Алексеевич, отличается феноменально крепким здоровьем. Лейб-медик оказался не у дел. Через несколько лет он напрямую сказал царю, что не видит смысла в своём пребывании в России и просит отпустить его домой. Вместо отставки Пётр предложил кое-что посерьёзнее: разработать проект первого в стране государственного стационара. До 1706 года никаких больниц в России попросту не существовало. Заболевших лечили на дому, а если уж совсем прижимало, обращались к частнопрактикующим лекарям-иностранцам или, того чаще, к знахарям. Армия, которую Пётр упорно строил, остро нуждалась в собственной медицине. Знахарки и шептуньи с заговорами для регулярных полков уже не годились — требовались хирурги, умеющие ампутировать, и лекари, способные отличить тиф от цинги.
Двадцать пятого мая (по новому стилю — пятого июня) 1706 года царь подписал указ: «Построить за Яузою-рекою против Немецкой слободы в пристойном месте гошпиталь для лечения болящих людей». Место выбрали не случайно. Немецкая слобода — островок европейского быта посреди деревянной Москвы — уже была домом для многих иностранных специалистов, приглашённых Петром. Здесь говорили по-голландски и по-немецки, здесь понимали, что такое анатомический театр, и здесь не боялись слова «вскрытие». Бидлоо сам начертил планы и руководил строительством. Уже через полтора года, 21 ноября 1707-го, госпиталь принял первых пациентов.
Дворец для больных, школа для лекарей
Первое госпитальное здание совсем не походило на то, что мы сегодня представляем под словом «больница». Двухэтажное, деревянное, в голландском стиле, с высокими окнами и причудливым завершением: над центральной частью высился восьмигранный купол, увенчанный резной позолоченной статуей Милосердия. Внутри купола помещалась домовая церковь Воскресения Словущего. Вокруг главного корпуса раскинулись почти три десятка деревянных строений — аптека, аптекарская лаборатория, анатомический театр, столовая, ученические покои, подсобные службы. На склоне, спускавшемся к Яузе, разбили ботанический сад с аптекарским огородом. По преданию, Пётр любил собственноручно там копаться.
Госпиталь изначально задумывался как двойное учреждение: больница плюс школа. Пётр велел «набрать из иноземцев и из русских, изо всяких чинов людей, для аптекарской науки 50 человек». С набором вышла драма. Бидлоо набрал пятьдесят учеников, но из них осталось тридцать три. Шестеро умерли, восемь сбежали, двоих забрали по указу в другую школу, одного «за невоздержание» отдали в солдаты. Доктор принялся переманивать лучших студентов из московской Славяно-греко-латинской академии — да так рьяно, что префект академии отец Гедеон пожаловался в Синод на «научный шпионаж»: Бидлоо-де «записует наилучших учеников в анатомическое учение без ректорского и префекторского ведома». Синод формально запретил, но запросы голландца продолжал удовлетворять.
Обучение было устроено так, как не снилось многим европейским университетам: теория шла рука об руку с практикой у постели больного. Студенты препарировали трупы в анатомическом театре — сам Пётр не раз присутствовал при вскрытиях, — изучали латынь, физиологию, хирургию, ботанику и фармакологию. Бидлоо в 1710 году написал первый в России учебник медицины — «Наставление для изучающих хирургию в анатомическом театре». Первый выпуск состоялся в 1712 году: трое молодых лекарей получили дипломы и отправились служить в армию и на флот. К концу жизни Бидлоо, в 1735 году, школу закончили от 102 до 134 человек. Цифра кажется скромной, но именно эти люди составили костяк российской военной медицины на десятилетия вперёд.
Голландец прожил в Москве тридцать два года и, кажется, успел всё. Руководил госпиталем, читал лекции, вёл переписку с европейскими академиями, музицировал, рисовал, проектировал фонтаны и парковые каскады. В 1723 году, к возвращению Петра из Персидского похода, силами своих студентов устроил в госпитале театральное представление — едва ли не первый студенческий театр в России. Когда царь умирал в январе 1725-го, Бидлоо вызывали в Петербург для консилиума. А когда скончался сам Николай Ламбертович — 23 марта 1735 года в Москве, — его преемником назначили Лаврентия Блюментроста, ещё одного лейб-медика Петра и первого президента Академии наук. Преемственность была сохранена.
Камень, огонь и император, который ужаснулся
Первые деревянные строения сгорели в 1721 году. Бидлоо немедленно выступил с проектом каменной застройки, и Пётр личным приказом выделил деньги из Сената. К 1722 году здание восстановили — теперь оно было частично каменным. Но настоящая катастрофа разразилась позже. В 1737 году Большой московский пожар сильно повредил госпиталь, уничтожив в том числе накопленные учебные материалы и коллекции анатомического театра. Тем не менее из описи следует, что к тому моменту здание было уже полностью каменным — тот самый набережный корпус вдоль Яузы, существующий и сегодня.
В 1755 году госпиталь перешёл из церковного ведения в Военную коллегию. А на следующий год архитектор Дмитрий Ухтомский перестроил и расширил комплекс — именно тогда появилось первое в России отделение для душевнобольных. Страна, не имевшая до того даже общей больницы, вдруг обзавелась психиатрическим стационаром. Шаг поразительный для эпохи, когда людей с душевными расстройствами чаще всего запирали в монастырских кельях, а то и просто в чуланах.
При Екатерине II госпиталь пришёл в упадок. В декабре 1763 года очередной пожар уничтожил правую половину главного корпуса и церковь. Лечебные строения обветшали настолько, что в 1764-м их собирались вовсе разобрать и выстроить военный госпиталь где-нибудь ещё. Врачи отстояли место — и десятилетиями своими силами поддерживали разрушающиеся стены.
Перелом наступил с воцарением Павла I. В 1797 году император посетил госпиталь и нашёл его, как деликатно выражались современники, «в плачевном состоянии». В отличие от матери, Павел вникал в армейские нужды лично и въедливо — и выделил деньги из собственных средств на перестройку. К 1802 году московский архитектор Иван Еготов закончил новый главный корпус в стиле зрелого классицизма, с могучим портиком-лоджией, обращённым к Головинскому саду — ныне Лефортовский парк. На антаблементе портика высекли: «Военная гошпиталь» (официальное название учреждения с 1801 года). Именно это здание, с некоторыми достройками и переделками, стоит на Госпитальной площади и сегодня — памятник федерального значения, объект культурного наследия.
А потом случился 1812 год. Москва горела, наполеоновские солдаты мародёрствовали, раненых везли и везли. Госпиталь принял свыше семнадцати тысяч человек. Здание, возведённое Еготовым, уцелело в пожаре — ансамбль эпохи ампира оказался одним из немногих островков уцелевшей каменной Москвы. В 1823 году Александр I, осмотрев госпиталь, велел соединить корпуса переходами и расширить до 1800 коек. Задача была решена к 1830 году с переводом части деревянных построек в камень.
Век девятнадцатый: наркоз, рентген и сёстры милосердия
Девятнадцатое столетие превратило госпиталь в настоящую фабрику медицинских инноваций. В 1797 году профессор патологии и терапии Матвей Христианович Пеккен открыл в нём «постоянную клиническую палату» — первую в России терапевтическую клинику. В ней стояло всего десять кроватей, но именно здесь впервые ввели в практику «скорбные листы» (прообразы современных историй болезни) и предложили нозологическую классификацию для систематизации заболеваний.
В 1847–1849 годах в стенах госпиталя оперировал Николай Иванович Пирогов, применяя эфирный наркоз — метод, который он незадолго до того испытал на себе и своих ассистентах. В 1860-е здесь впервые в России «в порядке опыта» начали работать сёстры милосердия, предшественницы медицинских сестёр, без которых сегодня невозможно представить ни одну больницу. К 1886 году в госпитале открылась первая в Москве гидрофобическая станция (прообраз антирабических пунктов), а в 1899-м заработал рентгеновский кабинет с индукторным аппаратом. К началу XX века здесь функционировало 22 отделения — глазное, нервное, женское, водолечебница, клиническая и бактериологическая лаборатории.
Через госпитальные палаты прошла целая плеяда врачей, чьи имена сегодня носят улицы, институты и больницы: Ефрем Осипович Мухин, Иван Тимофеевич Глебов, Василий Александрович Басов, Николай Васильевич Склифосовский, Михаил Михайлович Дитерихс. Каждый оставил в этих стенах частицу своего таланта — новую операционную методику, учебный курс, научную школу.
В 1907 году, в ознаменование двухсотлетия, госпиталь получил имя «Московский генеральный Императора Петра I военный госпиталь», а всему персоналу на погоны пожаловали вензель «ПП». Тогда ещё никто не знал, что через десять лет империя рухнет и госпиталю предстоит пережить крушение государства, сменить имя ещё восемь раз и принять цифры раненых, перед которыми померкнут все предыдущие столетия.
Триста семьдесят шесть тысяч
В Русско-японскую войну 1904–1905 годов госпиталь принял около шестнадцати тысяч военнослужащих — если считать только тех, кто проходил лечение стационарно в московских стенах. С учётом эвакуированных через госпиталь цифра доходит до пятидесяти пяти тысяч. Опыт колоссальный, но по сравнению с тем, что ждало впереди, — камерный.
Первая мировая война обрушила на госпиталь триста семьдесят шесть тысяч раненых и больных за три года. Это больше, чем население губернского города той эпохи. Постоянный гул санитарных повозок у ворот, бесконечные носилки, запах карболки и йода, врачи, сутками не покидавшие операционных, — в этой мясорубке оттачивали мастерство будущие светила советской военной медицины.
В октябре 1917 года личный состав госпиталя сформировал красногвардейский отряд и санитарный отряд для эвакуации раненых с улиц Москвы. Госпиталь принял новую власть и новое имя: «Московский Коммунистический Красноармейский военный госпиталь». Позднее он станет «Первым Красноармейским Коммунистическим госпиталем», потом просто «Московским коммунистическим военным госпиталем», а в 1944 году — «Главным военным госпиталем Красной Армии».
В 1920–1930-е годы были построены новый малый и большой хирургические корпуса — их заложили ещё в 1915-м, но достроили и оснастили лишь при советской власти. Главный корпус реконструировали: гигантские палаты казарменного типа на 40–60 коек перепланировали в одно- и двухместные, оборудовали санитарные блоки, комнаты отдыха, радиофицировали помещения. В 1930-е хирург госпиталя Гусев разработал большой и малый хирургические наборы для полевых условий, а консультант госпиталя Дитерихс — знаменитую транспортную шину. Обе разработки были приняты на снабжение Красной Армии и прошли всю Великую Отечественную.
Восемьдесят процентов защитников Москвы
Двадцать шестого июня 1941 года Московский коммунистический военный госпиталь № 393 начал принимать тяжелораненых — и почти сразу стал ведущим военно-санитарным учреждением столицы. Примерно половину врачей отправили на фронт, но те, кто остался, работали на износ. Осенью, когда немецкие армии подошли к Москве, госпиталь стали бомбить. Руководство приняло решение эвакуировать учреждение в Горький, однако корпуса не опустели: на территории развернулся сортировочно-эвакуационный корпус № 290 Западного фронта. В день сюда поступало до десяти тысяч раненых.
Цифра почти невообразимая. Представьте себе бесконечный поток машин и повозок, санитаров, сбивающихся с ног, хирургов, не отходящих от столов по двенадцать-четырнадцать часов. За операционным столом стоял и сам главный хирург Красной Армии — академик Николай Нилович Бурденко. В 1944 году он перенёс два инсульта, почти полностью лишился слуха, но не покинул свой пост. Этот человек — внук крепостного крестьянина из пензенской Каменки, выпускник Томского и Юрьевского университетов, основоположник советской нейрохирургии — олицетворял собой ту самую упрямую, несгибаемую породу врачей, которую и воспитывал госпиталь двести с лишним лет.
Итог четырёх военных лет получился ошеломляющим. Через госпиталь прошли более семидесяти четырёх тысяч раненых и больных — по другим подсчётам, до семидесяти пяти тысяч. Восемьдесят два процента из них были возвращены в строй. Во время битвы за Москву стены госпиталя приняли около восьмидесяти процентов всех раненых защитников столицы. Бородино удержало армию. Лефортово вернуло ей солдат. Это был вклад, сопоставимый с выигранным сражением.
В 1946 году госпиталю присвоили имя Николая Ниловича Бурденко, ушедшего из жизни в ноябре того же года. Позднее учреждение было награждено орденами Трудового Красного Знамени (1968) и Ленина (1982), а в новейшей истории — орденом Александра Невского. Полное официальное наименование сегодня звучит как «Главный военный клинический орденов Александра Невского, Ленина и Трудового Красного Знамени госпиталь имени академика Н. Н. Бурденко». Девятнадцать раз за триста с лишним лет менялось название — и только суть оставалась неизменной.
Летающий «Скальпель» и три тысячи жизней
Во второй половине двадцатого века госпиталь разросся до масштабов медицинского города. Сегодня это 1550 коек, 130 лечебно-диагностических отделений и лабораторий, 10 кафедр, интернатура, более 3500 сотрудников, из которых 800 — врачи, в том числе более 70 докторов наук, 44 профессора и более 170 кандидатов медицинских наук. Ежегодно здесь проходят лечение около 22 тысяч пациентов, проводится свыше 9 тысяч операций. Восемь групп специализированной медицинской помощи находятся в постоянной готовности.
Госпиталь обзавёлся крупнейшей в России станцией сбора и переливания крови и уникальной летающей операционно-реанимационной лабораторией «Скальпель» на базе транспортного самолёта Ил-76. Во время Второй чеченской кампании «Скальпель» доставил в Москву более трёх тысяч раненых прямо из зоны боевых действий с оказанием реанимационной помощи в воздухе. Ни у одной другой российской больницы нет такого инструмента для экстренной эвакуации.
Четыре филиала — два в Москве, один в балашихинской Купавне и один в Сергиевом Посаде — расширяют зону охвата. Врачи госпиталя выезжали на землетрясение в Армении в декабре 1988 года, работали с ранеными из Афганистана, Абхазии, Азербайджана, Чечни, Южной Осетии, Сирии. География катастроф и конфликтов, к сожалению, не сокращается — и старейший госпиталь России по-прежнему на передовой.
В феврале 2003 года сюда приезжал президент Владимир Путин — поздравить раненых с Днём защитника Отечества. В 2014-м министр обороны Сергей Шойгу нанёс внезапный визит, остался недоволен качеством управления, но пообещал дополнительные средства на модернизацию и слово сдержал. В декабре 2008 года, к трёхсотлетию приёма первых пациентов, на территории госпиталя открыли памятник: Пётр I беседует с Николаем Бидлоо. Царь — в мундире Преображенского полка, с лентой Андрея Первозванного, доктор — в парике парижской моды, прижимающий к груди книги. Два человека, благодаря которым три столетия назад началась история, не завершённая и сегодня.
Триста девятнадцать лет — огромный срок для каменных стен. Они видели петровских рекрутов в пудреных париках и красноармейцев в прожжённых гимнастёрках, офицеров, раненых под Аустерлицем, и добровольцев, прошедших Чечню. Один и тот же портик с надписью «Военная гошпиталь» смотрит на Лефортовский парк с 1802 года, а под ним всё так же спасают жизни. Меняются методы, инструменты, названия государства — но неизменным остаётся то, ради чего голландец Бидлоо когда-то чертил планы на берегу Яузы: люди, нуждающиеся в помощи, и люди, готовые её оказать.
А какой факт из истории этого учреждения удивил вас больше всего: то, что при Петре здесь играли студенческий театр, или то, что в 1941 году госпиталь принимал по десять тысяч раненых в сутки?