Домофон заорал в начале второго. Не один раз, серией, коротко-коротко-длинно, как будто кто-то с той стороны решил, что так быстрее дойдёт.
Анна Дмитриевна лежала, уставившись в потолок. Коля рядом сопел, не проснулся. Она встала тихо, нашарила в темноте тапки, вышла в коридор.
Подошла к домофону, нажала кнопку переговора.
— Кто?
— Аня, это мы! Открывай!
Голос был узнаваемый, и настолько нежелательный в начале второго ночи, что Анна Дмитриевна на секунду закрыла глаза. Людмила Ивановна, её мать. С той стороны подъездной двери, в феврале.
В лифт они не поместились с вещами, слышно было, как тащат по лестнице что-то тяжёлое, с грохотом, потом звонок в саму дверь квартиры.
Анна Дмитриевна открыла.
На площадке стояла мать, в коричневом зимнем пальто, платок съехал набок, в руках сумка. За её спиной Геннадий Аркадьевич, отчим, тащил большой клетчатый баул и чемодан на колёсиках. Оба были красные с мороза, или от усилий, непонятно.
— Мама, — сказала Анна Дмитриевна, — половина второго ночи.
— Аня, у нас трубу прорвало. — Людмила Ивановна говорила громким шёпотом, который слышно было, наверное, на всех четырёх этажах. — Всё залило, в ванной стоит вода, на кухне капает с потолка. Соседей снизу тоже! Мы не можем там оставаться.
— Почему не позвонили раньше?
— Так мы час с управляющей компанией разбирались. Там мастер приезжал, перекрыл стояк, сказал придут завтра чинить. Но спать в этом? — Мать повела рукой, как будто потоп был прямо здесь в подъезде. — Я же простужусь.
Геннадий Аркадьевич молчал. Смотрел в сторону, и Анна Дмитриевна заметила, что чемодан у него большой, не «переночевать» большой, а «пожить» большой.
— Заходите, — сказала она. — Только потихоньку, Коля спит.
Коля, конечно, уже не спал. Появился в дверях спальни в майке, посмотрел на чемодан, потом на Анну Дмитриевну.
— Труба, — объяснила она коротко.
— А, — сказал Коля. — Понятно.
Гостиная в квартире у них небольшая, диван, стол, телевизор. Пока Анна Дмитриевна стелила постельное, мать уже расстегнула баул и начала доставать оттуда что-то: полотенца, банки с вареньем, термос. Потом ещё банки. Потом пакет с крупами.
— Мам, вы зачем крупы привезли?
— Ну а вдруг у вас нет ничего. Я же знаю, как ты питаешься.
Анна Дмитриевна сделала глубокий вдох. Из коридора пахло холодом с улицы и маминым одеколоном, «Красная Москва», она его носила лет сорок.
— Здесь диван, — сказала Анна Дмитриевна. — Постельное вот, подушка. Одеяло тёплое.
— Аня, — мать взяла её за руку, — у тебя ведь спальня на двоих. Ну пусть мы с Геннадием там, а вы с Колей здесь? Мне диван нельзя, поясница.
Коля стоял в дверях кухни и смотрел в пространство.
— Мам, — сказала Анна Дмитриевна, — мы с мужем в своей спальне спим. У нас же диван хороший, пружины недавно меняли. Поясница — это сложно, но не на один вечер менять весь уклад.
— Ладно, ладно, — вздохнула мать. — Как скажешь.
Сказала так, что стало ясно: это не «ладно, ладно», это «запомню».
Геннадий Аркадьевич пристроил чемодан у стены, снял ботинки и сразу пошёл на кухню. Открыл холодильник, стал смотреть. Долго.
— Аня, у тебя кефир прокис, — сообщил он. — Смотри, дата.
Анна Дмитриевна закрыла глаза. Коля деликатно ушёл в спальню.
— Геннадий Аркадьевич, — сказала она, — сейчас два ночи. Давайте мы кефир утром разберём.
— Да я просто говорю, — пожал он плечами. — Выбрасывать жалко, а пить нельзя.
Примерно в половину третьего всё устаканилось. Мать легла, Геннадий Аркадьевич тоже. Анна Дмитриевна вернулась к Коле, легла, уставилась в потолок. Заснуть не удалось до четырёх.
Когда она вышла на кухню в восемь, Геннадий Аркадьевич уже сидел за столом с кружкой чая. Мать стояла у раковины и мыла что-то, оказалось, вчерашняя посуда, которую Анна Дмитриевна оставила с вечера «на потом».
— Я помыла, — сказала мать, не оборачиваясь. — Там натюрморт целый был.
— Доброе утро, мама.
— Доброе. — Мать повернулась. — Аня, у тебя сковорода нормальная есть? Я хотела яичницу с сосисками сделать.
— Сковорода в нижнем шкафчике.
— Та, что слева? Она прилипает. Давно бы поменяла.
Коля появился в семь минут девятого. Поздоровался без лишних слов, налил себе кофе.
— Колян, — сказал Геннадий Аркадьевич, — у тебя в туалете кран подтекает, слышал? Я утром зашёл, там капает. Надо бы уплотнитель поменять, дело на двадцать минут. У меня, кстати, ключи есть при себе.
Коля поднял взгляд.
— Геннадий Аркадьевич, — сказал он ровно, — кран у нас в порядке. Он так и должен звучать, там счётчик воды рядом, иногда побулькивает.
— Нет-нет, я точно слышал.
— Слышали счётчик. — Коля поставил кружку. — Всё хорошо с краном.
Тишина повисла такая, что слышно было, как на улице едет трамвай. Анна Дмитриевна разбила яйца в миску.
— Аня, — мать снова, — ты вчера не спрашивала про Настю. Она звонила тебе?
Настя, племянница, дочь маминой сестры. Причём здесь Настя в восемь утра, Анна Дмитриевна не поняла, но вступать не стала.
— Не звонила, мам.
— Странно. Она всем звонила.
— Мама, ты завтракать будешь?
— Да, только вот. — Мать подошла к столу, поставила банку с вареньем, потом ещё одну. — Ты варенье малиновое ешь? Я привезла из своего, с дачи.
— Спасибо.
— И вот ещё. — Мать достала из сумки пакет. — Семечки. Тыквенные, полезные.
Анна Дмитриевна смотрела, как на её кухонном столе появляются банки, пакеты, коробочки с чаем, мать привезла с собой целый продовольственный склад. Геннадий Аркадьевич уже наливал себе вторую кружку и смотрел в телефон, как будто жил здесь всегда.
— Мам, — сказала Анна Дмитриевна, — а у вас там трубу когда починят? Они сказали — сегодня?
— Ну, они сказали «с утра придут». — Мать пожала плечами. — Это значит — когда придут, тогда и придут.
— То есть вы не знаете.
— Аня, ну откуда я знаю. Управляющая компания же, сама понимаешь.
Коля встал, поставил кружку в раковину, посмотрел на Анну Дмитриевну коротко, не зло, а так, сочувственно, и ушёл собираться на работу. Слава богу, у него была работа. У неё, нет, второй год как на пенсии.
День прошёл, как в вате. Мать переставила на кухне посуду «поудобнее», Геннадий Аркадьевич принёс из коридора стул и поставил у батареи «погреться», потом забыл убрать. Сантехники в родительской квартире появились, но что-то там пошло не так, и вечером мать позвонила с сообщением, что «придут завтра снова, что-то с перекрытием».
За ужином Геннадий Аркадьевич сказал, что у Анны Дмитриевны в кладовке непорядок.
— Там коробки так сложены, что упадут. Я бы переложил, но надо разрешения дождаться, — сообщил он без иронии.
Коля посмотрел в тарелку.
— Не надо перекладывать, — сказала Анна Дмитриевна.
— Как хочешь. Я просто предложил.
Потом была пауза. Мать вертела ложку, смотрела в стол. Геннадий Аркадьевич откашлялся.
— Аня, — начала мать, — мы тут с Геннадием подумали. Вот труба эта, мастера вызывать — это денег стоит. У нас сейчас как раз немного туго, пенсия же, сама понимаешь. Может, ты бы одолжила немного?
Анна Дмитриевна отложила вилку.
Вот оно. Она, честно говоря, ждала, с самого момента, как увидела в глазок это пальто коричневое в час ночи. Что-то будет. Не просто труба.
— Мама, — сказала она, — сколько?
— Ну не то чтоб много. Мастер сказал — за материалы и работу выйдет прилично. Нам бы хоть половину.
— Половину от чего?
Мать назвала сумму. Анна Дмитриевна сделала в уме расчёт, это было больше её пенсии за два месяца.
— Мам, — сказала она, — у нас ипотека. Последние три года платим. Там каждый месяц большая сумма уходит, и отложить получается очень мало.
— Ну, квартиру-то взяли, — вставил Геннадий Аркадьевич. — Значит, деньги были.
— Геннадий Аркадьевич, — Анна Дмитриевна посмотрела на него прямо, — ипотека и свободные деньги — это разные вещи.
— Ладно-ладно, — он поднял ладони. — Дело твоё.
— Аня, — тихо сказала мать, — ну мы же семья.
— Да, семья. — Анна Дмитриевна почувствовала, что голос стал другим — не злым, но ровным, без вопросительной интонации. — Поэтому я скажу прямо. Денег лишних у нас нет. Я рада помочь с ночлегом, пока у вас ремонт. Но это должен быть ночлег, а не переезд. Мне важно, чтобы у нас в доме был наш порядок — не лучше или хуже вашего, просто наш. Посуда наша стоит там, где стоит. Кран в порядке. Кладовка в порядке.
Мать смотрела на неё.
— Ты нас выгоняешь?
— Нет, мама. Я прошу, если вы здесь — быть гостями, а не проверяющими.
Долгая пауза. Геннадий Аркадьевич встал, поставил тарелку в раковину, не помыл, поставил, и ушёл в гостиную. Мать поджала губы так, как умела только она, словно сделала в голове какую-то пометку.
— Что ж, — сказала она наконец. — Видно, мы лишние.
— Мама, я не это сказала.
— Я слышала, что сказала. — Мать встала. — Геннадий, одевайся. Поедем к Тамаре, она давно звала. Не будем мешать.
Тамара, старая подруга матери из Орехово-Борисово. До неё ехать часа полтора. Анна Дмитриевна хотела сказать: «Не надо, поздно уже, оставайтесь», но слова не шли. Была ли она права? Она не знала. Но что-то внутри наконец выдохнуло.
Собрались быстро. Мать укладывала банки обратно в баул молча. Геннадий Аркадьевич надел пальто, поднял чемодан.
— Труба как починится — дадите знать, — сказала Анна Дмитриевна в коридоре.
— Дадим, — ответила мать, не глядя.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Слышно было только, как за стеной у соседей работает телевизор, что-то бормотал, как обычно по вечерам.
Коля вышел из кухни, встал рядом, положил руку на плечо.
— Ты как?
— Не знаю ещё.
Анна Дмитриевна прошла на кухню, переставила мамины банки с вареньем обратно в угол, туда, где стояли её специи. Взяла чайник, набрала воды, включила. За окном в темноте светили фонари Ясенево, редкие машины проезжали внизу.
Чай она налила себе сама. Без разрешения.
А у вас бывало, что родные приезжали без звонка и надолго? Я вот думаю: может, и надо было иначе. Или не надо, не знаю. Если такие истории отзываются, подпишитесь: я собираю то, что случается рядом.