Дом продавали в мае. Регина приехала в четверг, первым автобусом, зачем-то именно первым, словно боялась передумать. Выкатила чемодан из «пазика», постояла на обочине. Риэлтор прислал все бумаги по электронной почте: подписать, сфотографировать, отправить. Оставалось только вывезти вещи и сдать ключи.
Регина взяла ключ из кармана и пошла к двери.
Она не была в этом доме долгие годы.
Зинаида умерла три года назад. Мама Галина звонила потом несколько раз: приедь, разберём, нельзя же так. Регина всякий раз придумывала причины: работа, здоровье, дорого лететь. Хотя лететь-то было полтора часа.
Дом был деревянный, с огородом в шесть соток, в деревне Студёново, двести километров от областного центра. Кухня на первом этаже пахла деревом и чем-то давним, нафталинным. Занавески на окнах, те же, в жёлтый горошек. Печь с цветастыми изразцами стояла в углу, нетоплёная. На гвоздике у двери висел фартук, синий, выцветший, в пятнах от черники.
Регина прошла по комнатам. Нигде ничего не трогала. Смотрела.
В горнице на стене висели фотографии. Дедушка Иван, умерший ещё в восемьдесят шестом. Мама Галина молодая, с причёской «ракушкой». Регина сама, лет восьми, у крыльца, в панамке. Серьёзная такая.
Швейная машина «Зингер» стояла на прежнем месте, у окна, под занавеской. Старая, ещё довоенная, бабушка получила её от своей матери. Регина в детстве часами сидела рядом и наблюдала, как Зинаида строчила: ровно, быстро, нитка ложилась без петли. «Ты так не умеешь, — говорила бабушка, не поднимая глаз. — Учись, пока я живая».
Не научилась.
Регина подошла к окну. За стеклом, улица Студёново, тополя, соседский забор, сирень в полном цвету. Тот же вид, что в девяносто четвёртом.
Вот здесь они тогда и сидели.
Регина помнила, как впервые оказалась в этой комнате одна, бабушка ушла в огород, попросила «поищи нитки красные, в верхнем ящике». Регина открыла комод и замерла. Там всё лежало с такой аккуратностью, что казалось: каждый предмет на своём месте с незапамятных времён и именно так лежать обязан. Катушки разложены по цвету. Пуговицы по стеклянным баночкам, белые к белым, чёрные к чёрным. Запасная пара очков в жёстком футляре. Сложенный вчетверо чистый платок.
Регина взяла нитки и тихонько задвинула ящик. Как будто подглядела что-то личное.
Потом были другие лета: двенадцать, тринадцать лет. Регина уже меньше сидела на кухне, больше читала на сеновале или ходила к соседской Ленке на велосипед. Зинаида не возражала. Ужин в семь, завтрак в восемь, остальное, сама. «Ты уже взрослая», говорила бабушка, и в этом не было ни гордости, ни упрёка. Просто констатация.
В четырнадцать лет Регина приехала последний раз как ребёнок. В следующем году уже не захотела, подруги, дискотека, лагерь с классом. Мама Галина не настаивала.
— Ты бы бабушке позвонила, — говорила мама иногда.
— Позвоню, — отвечала Регина. И не звонила.
Зинаида тоже не звонила первой. Такое у неё было устройство: ждала, когда к ней придут, а не шла сама. Регина в те годы думала, что бабушке всё равно. Теперь, стоя у окна в этой же комнате тридцать лет спустя, она не была в этом уверена.
Регина была здесь каждое лето, с шести лет и до четырнадцати. Как только кончался учебный год, мама Галина привозила её на электричке до станции Студёново-пост, а там автобус. «Смотри, чтоб слушалась бабушку», говорила мама и уезжала обратно. А Регина оставалась.
С Зинаидой жилось хорошо. Не то чтобы мягко, мягкой бабушка не была. «Не ешь перед обедом», «прополи грядку, а потом иди», «не лезь куда не просят». Но было другое: ровность. Зинаида ни на кого не кричала. Не суетилась. Делала всё в своём темпе, и мир вокруг становился спокойным.
Варенье варили в августе. Земляничное и смородиновое, отдельно. Зинаида стояла у плиты, помешивала, снимала пенку ложкой на блюдечко. Регина сидела за столом летней кухни и наблюдала. Окошко смотрело в огород, пахло горячей ягодой, сахаром, деревом.
— Баб, а для чего столько варенья делать? — спросила Регина как-то. Ей было лет девять.
— Как для чего.
— Ну столько банок. Мы же не съедим.
— Съедим. — Зинаида зачерпнула пенку, поднесла ложку к Регине. — Пробуй.
Регина лизнула. Горячее, кисло-сладкое.
— Вкусно.
— Вот и хорошо. — Зинаида помешала в кастрюле. — Всё надо заранее. Сейчас есть ягода, зимой не будет. Вот и варишь. Чтобы зимой было.
Тогда Регина не подумала, что это про что-то ещё. Девять лет, какие мысли. Просто слова бабушки, просто варенье, просто запах горячей ягоды.
Ей было двадцать лет. Второй курс пединститута. Общежитие летом закрыли на ремонт, нашли грибок в подвале, и всех выселили до осени. Комнату снять в городе стоило, по тем временам, прилично: рублей шестьдесят тысяч в месяц, а ещё пятьдесят тысяч залог сразу. Мама Галина работала на почте, у отца Регина не была с пятнадцати лет. Взять деньги было неоткуда.
Тогда и приехала к бабушке. Июль, грядки, жара. Зинаида встретила на крыльце, особо не удивилась. Накормила, поставила чай.
Регина мялась часа два. Потом сказала.
Зинаида дослушала молча. Встала, взяла лейку, жёлтую, пластмассовую, пошла поливать.
Регина поплелась за ней.
— Баб. Ну ты слышала? Мне на полгода только. Я в сентябре в общежитие заеду, всё верну.
Зинаида поливала. Морковка, свёкла, лук в рядок.
— Баб.
— Слышала, слышала. — Зинаида не повернулась. — Ни копейки не получишь от меня, Регин. И не проси. Знаю, зачем приехала.
— Так я и говорю — зачем. Мне на полгода.
— Ладно тебе. — Зинаида перешла к следующей грядке. — У меня на тебя другие планы. Не трожь эти деньги.
— Какие другие планы? — Регина почувствовала, как горло сжалось. — Я не прошу насовсем. Заём. Под расписку, если хочешь.
— Никакого займу.
— Баб, ну ты что, серьёзно? Мне общагу закрыли, я на улице буду?
— Галина поможет, — сказала Зинаида. — Или подруги. Молодая, найдёшь как-нибудь.
Это «найдёшь как-нибудь» резануло хуже всего.
— Ясно, — сказала Регина.
— Езжай, Регин. Не злись.
— Я не злюсь.
Она злилась. Страшно. Взяла чемоданчик, маленький, с которым приехала, и пошла к калитке. Не обернулась. Зинаида что-то сказала вслед, Регина не расслышала. Или не захотела слышать.
Пазик до автостанции уходил в три. Регина сидела на лавке у остановки и смотрела, как куры ходят по дороге. Злилась и не понимала: ну почему? Бабушка получала пенсию, держала огород, продавала соседке молоко. Не богатей, конечно, но четыреста тысяч на полгода разве нашла бы. Нашла бы.
Просто не захотела.
Деньги Регина всё же взяла у маминой подруги Светланы. В сентябре переехала обратно в общежитие. Вернула по частям за год. А к бабушке с тех пор ездила редко, раз в два года, максимум. Потом и того реже.
Это, наверное, правильным словом не назвать. Просто, дистанция. Постепенная, как вода уходит из ведра с трещиной.
Звонки стали короткими: «Как ты, баб?», «Нормально, а ты?», «Нормально». Регина вышла замуж, переехала, развелась. Родила сына, Зинаида видела его один раз, когда ему было три года. Потрогала за щёку, сказала: «Серьёзный». И больше не спрашивала.
Точнее, ей не сообщали.
Хотя нет, не так. Мама Галина сообщала. Переодически. Но неизменно добавляла: «Ты бы съездила, Регин. Она же старенькая». А Регина отвечала: «Слушай, у меня сейчас не до этого».
Один раз приехала с мужем. Это был две тысячи пятый или шестой, Регина уже не помнила точно. Сергей вёл машину, серебристую «девятку», три часа по трассе. Регина сидела рядом и смотрела в окно. Говорила: «Ты не беспокойся, мы ненадолго. Покажу тебе деревню, и поедем».
Зинаида встретила у калитки. Оглядела Сергея, спокойно, без улыбки. «Проходите». Накрыла на стол: картошка с укропом, солёные огурцы из погреба, кусок сала на дощечке. Чай в железных кружках. Сергей ел и хвалил картошку. Зинаида отвечала коротко. Регина следила за разговором, как за теннисом: туда, обратно. Хотелось, чтобы скорее закончилось.
За чаем бабушка спросила про работу. Регина сказала: бухгалтерия, нормально, справляемся. Зинаида кивнула и больше не спрашивала. Про девяносто четвёртый, ни слова. Регина и не ждала. С тех пор прошло одиннадцать лет, и молчание про те деньги было уже привычным, как мебель в комнате, которую давно перестали замечать.
Уехали через два часа. Зинаида вышла проводить до машины. Стояла у калитки в синем фартуке, том самом, в чёрничных пятнах. Регина помахала из окна. Зинаида помахала в ответ, чуть поднятой рукой, неловко, как будто и не привыкла к таким жестам.
Сергей выехал на трассу. Регина смотрела в зеркало, пока деревня не скрылась за поворотом. Последнее, что увидела, синий фартук у ворот. Потом всё.
— Хорошая у тебя бабушка, — сказал Сергей. — Серьёзная.
— Да, — сказала Регина. — Серьёзная.
Больше они туда вместе не ездили. В следующем году развелись.
В две тысячи двадцать первом Зинаиду увезли в больницу в феврале. Там и умерла, через три недели. Регина приехала на похороны. Стояла у гроба. Думала разные вещи: что не помирились толком, что не позвонила в больницу ни разу, что в сорок семь лет стоять у бабушкиного гроба и чувствовать не горе, а какую-то странную вину, это неправильно.
Мама плакала. Соседки пришли, стояли поодаль.
Регина домой уехала на следующий день.
Комод в спальне был большой, трёхстворчатый, старинный. Таких теперь не делают. Регина открыла нижний ящик: постельное бельё, полотенца, связка резинок от чулок, несколько открыток с Новым годом. Советские, с дедом Морозом, один конверт с засохшим цветком.
В самом дальнем углу комода лежала тетрадь. Обычная, в клетку, в жёлтой обложке. Такие продавали в канцтоварах с советских времён, по копейке в штуку.
Регина взяла тетрадь машинально, чтобы переложить, не задумываясь. Открыла.
Внутри были колонки. Три столбца: дата, сумма, пометка. Почерк ровный, мелкий, бабушкин.
Первая строчка:
1994, июль. Для Регинки. 30 000 руб.
Регина перечитала. Потом ещё раз.
Июль девяносто четвёртого. Тот самый месяц. Тот самый приезд.
Она пролистала дальше.
1994, октябрь. Для Регинки. 40 000 руб.
1995, март. Для Регинки. 25 000 руб.
1995, август. Для Регинки. 45 000 руб.
Дальше, каждые два-три месяца. Суммы разные, иногда совсем маленькие.
1997, декабрь. Для Регинки. 80 000 руб.
После деноминации девяносто восьмого суммы сменились:
1998, февраль. Для Регинки. 300 руб.
1999, май. Для Регинки. 200 руб.
И дальше, дальше, страница за страницей. Каждый год. Каждый раз, «для Регинки».
Регина считала молча. Прошлое двигалось у неё перед глазами столбиком цифр: вот девяностые, вот нулевые, вот пятнадцатый год. «Для Регинки. Для Регинки. Для Регинки.»
Последняя запись была в две тысячи девятнадцатом:
2019, сентябрь. Для Регинки на жильё. Всего накопила, 248 000 руб.
Двести сорок восемь тысяч рублей. Скромно. Двадцать пять лет откладывала с пенсии, с молока, с огорода.
Регина опустила тетрадь на колени. Посмотрела в окно. Сирень за стеклом, тихая, в полном цвету.
В девяносто четвёртом, в тот самый июль, когда Регина ушла хлопнув калиткой, Зинаида завела тетрадь. Первую запись сделала в те же дни, когда сказала внучке «ни копейки не получишь». «Не трожь, — говорила. — У меня на тебя другие планы».
Вот какие были планы.
Регина встала. Прошла к окну, медленно, как будто ноги не слушались. Встала у стекла и долго смотрела на улицу Студёново. Потом достала телефон.
Мама Галина взяла трубку на третьем гудке.
— Мам. Я здесь в комоде тетрадь нашла. Бабушкина.
Пауза.
— Знаю, — сказала Галина тихо.
— Что — знаешь?
— Зин же мне передала. Перед смертью. В девятнадцатом году, когда у неё сердце прихватило. Велела тебе отдать — как квартиру купишь. Говорит, у Регинки жильё своё когда будет, отдашь. А у тебя своего жилья так и не было, всё съёмное. Я и не стала...
— Мам. Погоди. Она тебе передала деньги?
— На сберкнижку. Я положила. Думала, ты знаешь.
— Откуда я знаю, мам? — Голос у Регины был тихий. Ровный. Сама удивилась — думала, сорвётся. — Откуда я знаю, если вы мне не говорили?
— Ну ты ж с ней не разговаривала толком, — сказала мама. — Я думала, она тебе сама.
Регина долго молчала. За окном соседский петух заорал, резко, коротко.
— Ладно, мам. Потом поговорим.
Положила телефон на подоконник. Тетрадь в жёлтой обложке лежала там же, где её открыли. Первая страница, «1994, июль. Для Регинки. 30 000 руб.»
В углу у печи стояла жёлтая лейка. Та самая. Зинаида полола ею грядки в том самом июле и говорила: «Не трожь эти деньги», и в тот же вечер записала в тетрадь первую сумму.
«Для Регинки».
Регина сидела на бабушкиной кровати, в бабушкином доме, который через неделю перейдёт к незнакомым людям. За окном стояла сирень. Та же, что и тридцать лет назад.
Простили бы вы себе тридцать лет обиды, узнав такое? Регина пока не знала ответа. Если эта история вас задела, подпишитесь: здесь истории, в которых всё оборачивается не тем, чем казалось. Иногда, слишком поздно, иногда, в самый нужный момент.