Кофе исчез в среду. Не початая банка, а новая, запечатанная, которую Алина вчера вечером поставила в шкаф над раковиной, — арабика по семьсот рублей, она специально взяла подороже, потому что устала пить дрянь. Утром на полке стоял только сахар.
Она открыла соседнюю дверцу, заглянула за крупы, проверила мусорное ведро — вдруг с вечера в полусне выкинула. Ничего. Дверь заперта, окно закрыто, в квартире никого. Алина постояла посреди кухни, посчитала, что сходит с ума, и поехала на работу без кофе.
Через четыре дня пропали полотенца. Два махровых, бирюзовых, из ванной. Она помнила, что вешала их сушиться. Потом из холодильника исчезли упаковка сыра, грудинка и шесть яиц из десятка. Алина живёт одна.
Ключи были только у неё и у матери.
— Мам, ты у меня кофе не брала? — спросила она в воскресенье, когда заехала к Нине Петровне на обед.
— Какой кофе? — мать сосредоточенно мяла фарш в большой миске. — Я к тебе и не заходила почти. Ну заглянула разок, цветок твой полила, пока ты на работе. Чего ему засыхать.
— А полотенца не видела? Бирюзовые такие.
— Алин, ты меня в чём-то подозреваешь, что ли? — Нина Петровна выпрямилась, вытерла руки о фартук. — Ключи тебе отдать, чтоб ты успокоилась? Так бери. Только потом сама будешь, если трубу прорвёт, без матери разгребать.
Ключи мать держала «на всякий случай» уже три года — с тех пор как Алина переехала в свою однушку на Сиреневом. Тогда это казалось разумным: мало ли, потоп, газ, скорая. Нина Петровна жила в двух остановках, могла подъехать. И подъезжала. Алина возвращалась с работы — в раковине вымыта её же посуда, на плите кастрюля супа. Заботливо. По-матерински.
— Да не подозреваю я. Показалось, наверное.
— Вот и хорошо. Садись, сейчас котлеты будут.
Алина села. Решила, что правда забыла, переставила, выкинула. Что память подводит. Что человеку, который варит тебе суп и поливает цветы, не приходят в голову с банкой кофе под мышкой.
***
Деньги она хранила в деревянной шкатулке, в нижнем ящике комода, под бельём. На карту не клала специально — однажды заметила, что мать, взяв её телефон «позвонить», листает банковское приложение и вслух удивляется тратам. С тех пор крупное — только наличными, в шкатулке. Восемьдесят тысяч на ремонт ванной, который она копила полгода. Аккуратно, по купюрам, перетянутые аптечной резинкой.
В четверг резинка лежала на месте. Денег под ней было пятьдесят.
Алина пересчитала трижды. Села на пол прямо у комода. Тридцать тысяч. Не вся пачка — тридцать. Так берёт не вор, который вынес бы всё и сразу. Так берёт тот, кто думает, что имеет право, и боится, что заметят.
Она набрала мать.
— Мам. У меня деньги пропали. Из шкатулки. Тридцать тысяч.
Пауза в трубке была чуть длиннее обычной.
— Свят-свят, какие деньги, ты дома их держишь? В наше-то время? — голос матери был возмущённым ровно настолько, насколько надо. — Тебя ограбили, может? Замок целый?
— Замок целый. Мам, в квартиру кроме нас с тобой никто не заходит.
— Алина. — Теперь голос стал твёрдым. — Ты сейчас на что намекаешь? Что мать родная у тебя ворует? Ты в своём уме вообще?
Алина молчала.
— Я тебя одна растила, ночами не спала, последнее отдавала, а ты мне теперь — воровка? — Нина Петровна задышала чаще. — Знаешь что, вызывай полицию. Пусть проверят. И меня заодно. Раз у дочери мать преступница.
— Я не говорила, что ты…
— Всё ты сказала. Я поняла. Спасибо тебе.
И положила трубку.
***
Сестру звали Вика. Младше Алины на семь лет, и эти семь лет легли между ними пропастью. Алину мать растила в девяностые, в режиме «донашивай за двором и не ной». Вику — позже, когда стало полегче, и баловала так, что соседи качали головами. Алина в восемнадцать пошла работать. Вика в тридцать три меняла мужчин, работы и съёмные квартиры, и у неё всегда был трудный период.
Сейчас тоже был. Вика разошлась с очередным, осталась без денег, переехала к матери. Алина узнала об этом случайно — позвонила маме вечером, а трубку взяла сестра.
— О, Алинка, привет. Я тут пока у мамы перекантуюсь.
— А что случилось?
— Да Серёга оказался козлом, представляешь. Ну ничего, прорвёмся. — И, не понижая голоса, в сторону: — Мам, а это та кофемашина, что Алинка хвалила? Прикольная. Молотый прям сама мелет?
Алина положила телефон на стол очень аккуратно. Кофемашины у Вики не было. У Алины — была. Стояла на кухне. Стоит на кухне.
Она доехала до своего дома за двадцать минут. Кофемашина стояла на месте. Алина выдохнула. Потом увидела, что нет блендера. И мультиварки. И микроволновки тоже нет — на её месте остался светлый прямоугольник на столешнице и крошки.
***
— Так, всё. — Алина приехала к матери без звонка, в десять вечера. — Где Вика?
— Спит уже. — Нина Петровна загородила собой коридор. — Ты чего на ночь глядя? Случилось что?
— Случилось. Из моей квартиры пропала техника. Микроволновка, блендер, мультиварка. Деньги. Кофе. Полотенца. Вика сегодня по телефону говорила про мою кофемашину так, будто видела её в моём доме. Хотя в гости ко мне не приходила год. Мам. Ты ей мои вещи носишь?
Мать смотрела на неё долго. И вдруг лицо её разгладилось — стало почти спокойным, почти усталым.
— Ношу, — сказала она. — И что?
Алина не нашлась, что ответить. Она готовилась к крику, к слезам, к «как ты смеешь». А мать сказала «ношу, и что» — буднично, как про вымытую посуду.
— Как — что? Это мои вещи.
— У тебя есть, у неё нет — значит, обязана делиться, — Нина Петровна произнесла это медленно, по слогам, как объясняют ребёнку очевидное. — Ты старшая. У тебя квартира, работа, деньги откладываешь. А она с двумя сумками к матери приехала, без копейки. Я что, должна была смотреть, как сестра твоя голая ходит, когда у тебя три полотенца висит?
— Можно было попросить!
— А ты бы дала? — мать прищурилась. — Ты ж жадная стала. Микроволновку бы пожалела. Я тебя знаю.
— Это воровство, мам. У меня. Из моей квартиры. Ключами, которые я дала на потоп.
— Воровство — это у чужих, — отрезала Нина Петровна. — А в семье — это помощь. Запомни уже. Семья.
***
Дома Алина легла, не раздеваясь. Считала. Тридцать тысяч денег. Микроволновка — тысяч восемь, мультиварка — шесть, блендер — три. Кофе, продукты, полотенца — ещё тысячи на три-четыре наберётся. За три месяца мать вынесла из её квартиры на шестьдесят тысяч. И назвала это помощью.
Самое страшное было не в деньгах. Алина лежала и пыталась вспомнить, когда мать начала. Полгода назад? Год? Сколько раз она списывала пропажу на свою память, на усталость, думала, что сходит с ума? Мать дала ей повод сомневаться в себе — и Алина сомневалась. Долго.
Она решила не менять замки сразу. Сначала поговорить ещё раз, по-человечески. Забрать ключи.
— Мам, отдай ключи. Я не могу так. Я тебе верить перестала.
— Не отдам, — спокойно ответила Нина Петровна по телефону. — А если у тебя там что случится? Я мать, я обязана иметь доступ. Ишь, выгонять она меня собралась из своей жизни. Я тебя в эту жизнь привела, забыла?
***
Юбилей был у Алины через две недели — сорок лет. Она не любила шумное, позвала человек пятнадцать в кафе, копила отдельно. И главное — заказала себе кольцо. Не подарок, а так, давнюю мечту: тонкое, с маленьким сапфиром, у мастера, под её размер. Двадцать восемь тысяч. Забрать должна была накануне, заплатить остаток — восемнадцать. Деньги лежали в той же шкатулке. Алина проверяла их теперь каждый вечер, как заведённая.
За день до юбилея денег в шкатулке не было. Совсем. Ни рубля.
И не было бабушкиной цепочки — золотой, плетёной, единственной вещи, что осталась от Алининой бабушки по отцу. Цепочку Алина хранила в той же шкатулке, в бархатном мешочке. Мешочек лежал. Пустой.
Она постояла над комодом, держась за край. Потом поехала к матери.
***
Вика открыла дверь. На шее у Вики была цепочка. Бабушкина. Плетёная, с характерной царапиной на застёжке — Алина знала эту царапину двадцать лет.
— Сними, — сказала Алина.
— Чего? — Вика прикрыла цепочку ладонью. — Мам! Мам, тут Алинка пришла, орёт!
Вышла Нина Петровна.
— Ну что опять?
— Где восемнадцать тысяч из моей шкатулки? И почему на Вике бабушкина цепочка?
— Цепочку я ей отдала, — мать сложила руки на груди. — Тебе она зачем, ты её не носишь, в коробке держишь. А Вике на собеседование пойти не в чем, хоть украшение приличное будет. А деньги… какие деньги?
— Восемнадцать тысяч. На кольцо. Я завтра должна забрать, у меня юбилей.
— А, эти. — Нина Петровна махнула рукой. — Так Вике за квартиру платить надо было, хозяйка прижала. Я взяла. Ты ж себе кольцо хотела, побрякушку, а человеку жить негде. Совесть-то есть? Сорок лет бабе, а она из-за колечка мать поедом ест.
— Это были мои деньги на моё кольцо к моему юбилею, — Алина говорила очень тихо. — Я их копила. Ты их отдала Вике на съёмную квартиру, которую она снимать не хочет, потому что у тебя живёт бесплатно.
— А ты не считай чужие деньги, — встряла Вика. — Тебе что, для сестры жалко?
— Цепочку. Сними.
— Не сниму. Мне мама отдала.
Алина посмотрела на мать. Мать смотрела в ответ — твёрдо, без тени сомнения, абсолютно уверенная в своей правоте. И Алина поняла, что говорить тут не с кем. Что человек, который варил ей суп и поливал цветы, и человек, который вынес её юбилей по частям, — один и тот же человек, и он не считает, что сделал что-то плохое.
Юбилей она провела. Кольцо не забрала — извинилась перед мастером, оставила задаток, ушла. На празднике улыбалась, поднимала бокал, принимала поздравления. И весь вечер в голове крутилось одно: завтра меняю замки.
***
Замки она поменяла в субботу. Два, с перекодировкой. Мастер провозился три часа, взял одиннадцать тысяч. Алина отдала, не торгуясь. Новые ключи положила в карман — все. Ни одного матери.
В воскресенье Нина Петровна приехала и не смогла войти.
Она звонила в дверь долго. Потом по телефону.
— Ты замок сменила?! — голос дрожал от ярости. — Ты мать на порог не пускаешь?!
— Не пускаю, — сказала Алина. — У тебя больше нет ключей. И не будет.
— Я тебя растила одна! — закричала мать так, что Алина отодвинула трубку. — Ночами не спала! Последний кусок тебе! А ты — змею я вырастила, змею подколодную! Родную мать на улицу!
— Ты на своей улице, мам. Ты домой едешь. Где Вика в моей цепочке.
— Я в суд подам! — Нина Петровна задохнулась. — На алименты! Знаешь, что дети престарелых родителей содержать обязаны? По закону! Я тебя по миру пущу, неблагодарная!
Алина положила трубку. Села. И впервые за три месяца не подумала, что сходит с ума.
***
Звонки начались на следующий день. Сначала тётя Люда, мамина сестра.
— Алиночка, что ж ты делаешь, мать-то совсем плоха, плачет день и ночь, ты её из дому выгнала, как же так?
— Тёть Люд, я её из своего дома выгнала. Она в своём живёт. С Викой.
— Ну родная кровь же, ну нельзя так с матерью…
Потом позвонила соседка матери. Потом бывшая Алинина классная руководительница — мать дошла и до неё. Потом подруга, с которой Алина не общалась лет пять, написала: «Слышала, у вас с мамой беда, держись». Нина Петровна работала методично — обзванивала всех, выстраивала картинку: старуха, выгнанная бессердечной дочерью на старости лет.
Про шестьдесят тысяч, технику, деньги на кольцо и цепочку в этой картинке не было ни слова.
Алина перестала объясняться. Она поняла, что бесполезно: люди слышат «дочь выгнала мать» и больше ничего слышать не хотят. Это удобная история. Простая. С готовой виноватой.
***
В суд мать подала. Иск о взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного родителя — статья восемьдесят семь Семейного кодекса. Нина Петровна была пенсионеркой, шестьдесят три года, формально основания имелись.
Алина пришла на заседание с папкой. Внутри — справка о пенсии матери (двадцать две тысячи, не нищета), выписка о том, что у Нины Петровны в собственности двухкомнатная квартира, и распечатки переписки, где мать прямым текстом писала Алине: «взяла твою микроволновку Вике, не жадничай» и «деньги на кольцо отдала сестре, перетопчешься».
Судья читала переписку долго. В иске отказала: мать не нуждается, доход и жильё есть, дочь от помощи не уклонялась, а семейные счёты суд не рассматривает.
Алина вышла из здания суда и думала, что всё кончилось.
Через полтора месяца пришла повестка снова. Мать обжаловала решение в апелляции. Потом подала отдельный иск — о возврате цепочки, которую якобы Алина у неё «незаконно удерживает» (хотя цепочка была на Вике, и это знал весь подъезд). Потом написала заявление участковому: будто Алина ей угрожала. Участковый приехал, поговорил, развёл руками, уехал.
Каждый раз мать что-то проигрывала. Каждый раз находила новое.
***
Алина сидит на кухне, перед ней раскрытый ноутбук. Она составляет таблицу. В первом столбце — даты заседаний и заявлений. Во втором — что мать требует. В третьем — чем закончилось. Таблица уже на две страницы. Она сохраняет её в отдельную папку, папка называется «Мама».
Телефон звонит. На экране — «Мама». Алина смотрит на него, не берёт, ждёт, пока перестанет. Потом открывает заметки и записывает: дата, время, входящий, не ответила. Это тоже в таблицу, потом.
Она доливает воды в чайник, ставит на огонь и возвращается к ноутбуку — добавить строку.