Поговорим по душам

Наталья пересчитала купюры, сбилась и начала сначала. Конверт с надписью «Мамин праздник» — она сама выводила эти буквы фломастером два года назад — лежал на кухонном столе почти пустой. Сорок шесть тысяч. Не сто сорок. Она достала из конверта листок с расчётами. Каждый месяц — строчка, дата, сумма. Январь — семь тысяч. Февраль — восемь. Март — только пять, потому что покупала маме зимние сапоги со скидкой, а скидка оказалась не такой уж скидкой. Последняя запись — начало апреля, шесть тысяч. Итого за два года — сто девяносто три тысячи...

Наташа стояла у калитки и не узнавала собственную дачу. Забор — новый, из профлиста, тёмно-коричневый, казённый, как у автомойки. А слева, где тридцать лет росла сирень — три куста, белая, лиловая и тёмная, которую отец привёз из ботанического сада, — торчали свежие пеньки. Рядом аккуратной стопкой лежали напиленные чурбаки: кто-то уже порубил сирень на дрова. — А, Наташенька приехала, — мать вышла на крыльцо в новом махровом халате, улыбалась так, будто ничего не произошло. — Проходи, Гена шашлык замариновал...

Рюкзак Кирилла стоял на Дашином столе — прямо поверх раскрытой тетрадки по математике. Из бокового кармана торчал зарядник, рядом — стопка учебников. Марина ещё даже куртку не сняла, а Даша уже дёргала её за рукав: — Мам, он сказал, что это теперь его комната. Что папа разрешил. Марина присела, расшнуровала ботинки. Руки делали привычное, а голова уже работала. — Где Сергей? — На кухне. Бабе Вале звонит. Квартиру эту Марина купила сама. Семь лет ипотеки. Двадцать шесть тысяч в месяц при зарплате бухгалтера в сорок восемь...

Калькулятор на телефоне, квитанции веером, на обороте рекламного буклета — столбик цифр. Ипотечный платёж — двадцать восемь тысяч. На карте — четырнадцать. До списания — одиннадцать дней. Марина сидела за кухонным столом и в третий раз пересчитывала одно и то же, хотя цифры не собирались меняться. Настя топала по коридору, волоча за ногу плюшевого жирафа. — Мам, а почему папины ботинки убрали? Марина не подняла головы. Если сейчас посмотрит на дочь — надо будет отвечать. А отвечать нечего. Ни на этот вопрос, ни на двадцать восемь тысяч...

Вера запихивала пакеты из «Пятёрочки» в холодильник, когда Дима вошёл на кухню и сунул ей телефон к лицу. — Глянь. Андрей с Леной кухню обновили. Фартук — плитка под мрамор, фасады матовые. Вот это, я тебе говорю, подход. Вера отодвинула телефон локтем, поставила кефир на полку. — Дим, мы эту тему уже обсуждали. У нас нормальная кухня. — Нормальная. В две тысячи двенадцатом она была нормальная. Сейчас ей тринадцать лет. Лена, между прочим, сама всё нашла на маркетплейсе, сама мастеров наняла. За двести тысяч уложились...

Нина услышала скрежет из маминой комнаты и уронила ложку в раковину. Мокрая, с пеной от средства для посуды, она стояла, вцепившись в край столешницы, и слушала, как за стеной двигают что-то тяжёлое. Шкаф. Мамин шкаф. Она вытерла руки о халат и пошла по коридору. Кристина стояла посреди комнаты, раскрасневшаяся, в спортивных штанах и майке, и толкала трёхстворчатый шкаф к противоположной стене. Алиска сидела на разобранном диване и рисовала фломастером прямо по простыне. — Я его чуть-чуть подвину, — сказала Кристина, не оборачиваясь...

Галина стояла на коленях перед свежим паркетом, который они положили три недели назад, и тёрла фиолетовое пятно от фломастера меламиновой губкой. Губка крошилась, пятно не уходило. Из гостиной слышался мультик на полной громкости и топот — Кира, семилетняя дочка Лены, прыгала с дивана на пол и обратно. Телефон на подоконнике пискнул, Галина вытерла руку о джинсы и прочитала: «Галь, в пятницу не приеду, проект горит. Приеду в субботу к обеду. Целую». Суббота к обеду. Третья неделя подряд. Она села на пол прямо так, с мокрой губкой в руке, и уставилась на стену, где ещё не висели полки...

Дима поставил перед ней кружку и сказал: — Мама звонила. Говорит, ты на её ремонте семьдесят тысяч себе забрала. Наташа не подняла головы. Перед ней на кухонном столе лежали сорок три чека — веером, от «Лемана ПРО» до ИП Хасанов, каждый с датой и печатью. Она пальцем подвинула к нему верхний. — Вот. Ламинат. Двадцать две тысячи. Вот доставка — три четыреста. Вот— — Да я не про чеки, Наташ. Он сел напротив, потёр переносицу. У Димы это всегда значило одно: разговор ему неприятен, но он считает долгом его закончить...

Марина три раза перезагрузила приложение банка. На накопительном счёте было семьдесят три тысячи рублей. Вчера вечером — восемьсот сорок три. Перед сном пересчитала: до миллиона оставалось сто пятьдесят шесть тысяч шестьсот, к июлю наберётся. Пальцы сами ткнули в «историю операций». Перевод на карту, вчера, 23:47, семьсот семьдесят тысяч рублей. Получатель — Кудряшов Геннадий Петрович. Муж. Она набрала горячую линию, двенадцать минут слушала робота, потом девочка-оператор подтвердила: перевод авторизован через приложение, всё штатно, всё по закону...

Марина рванула калитку — не поддалась. На дужке висел другой замок, латунный, новенький, с наклейкой, которую даже не содрали. А за забором, на грядке, которую она в октябре закрывала укрывным, стоял Валера — деверь — и ковырял землю незнакомой лопатой. — Валер, — позвала она. — Открой. Он распрямился не сразу. Воткнул лопату, вытер руки о штаны. Подошёл к забору, но калитку открывать не стал. — Марин, мы тут теперь. Мама сказала, ты не против. — Не против чего? — Ну, что дачу на меня переписали...

Звонок в дверь — длинный, уверенный, двойной. Так звонят люди, которые не сомневаются, что им откроют. Нина отложила книгу на третьей странице. Она купила её ещё в феврале, но тридцать восемь дней без выходных не оставляли времени даже снять целлофан. Квартальный отчёт она закрыла вчера в десятом часу. Выключила компьютер, посидела минуту в тишине пустого офиса и впервые за полтора месяца почувствовала, что шея поворачивается без хруста. Утром в субботу заварила кофе в турке — не растворимый на бегу, а нормальный, с кардамоном...