Поговорим по душам

Ключи с облезлым брелоком в виде медвежонка лежали на кухонном столе. Тамара Петровна смотрела на них так, будто это была граната с выдернутой чекой. Двадцать минут назад дочь положила их на клеёнку — спокойно, почти нежно — и ушла. Навсегда. А ведь утро начиналось так хорошо. Тамара Петровна перебирала старые квитанции, когда в замке повернулся ключ. Это пришла Лена. Как всегда, без звонка, с двумя тяжёлыми пакетами в руках и озабоченным выражением лица. Дочь всегда выглядела так, будто решает судьбу человечества, даже когда просто покупала картошку...

Кастрюля с борщом шипела на плите, и этот звук был единственным честным в квартире — всё остальное здесь давно притворялось. Лена вытирала руки полотенцем, стараясь не греметь посудой. Кухня в квартире свекрови была тесной, как купе плацкартного вагона, и такой же душной от невысказанных обид. Потолки — три метра сталинского величия. Пол — паркет, который скрипел под ногами, как будто докладывал хозяйке о каждом шаге невестки. — Ленка, ты опять с кислым лицом? Праздник же на носу, — Игорь лениво потянулся в кресле, не отрывая взгляда от экрана ноутбука...

Телефон молчал третий день. Антонина Павловна сидела на кухне, и чёрный экран отражал её собственное лицо — немного одутловатое, с поджатыми губами и сеткой морщин, которые за последний год стали глубже, будто кто-то прорезал их ножом по сырой глине. — Ну и ладно, — сказала она вслух чайнику. — У всех дела. У всех работа. Чайник не возражал. Он вообще был самым понимающим существом в этой квартире. Свистел, когда закипал, и молчал, когда его не спрашивали. Не то что невестка Ирочка. Та молчать не умела, а если и замолкала, то так, что хотелось надеть каску...

Дима старательно не смотрел матери в глаза. Крутил в руках чайную ложку, отводил взгляд в угол кухни — куда угодно, только не на неё. — Понимаешь, мы со Светой подумали, что тебе одной в двушке тяжело. Коммуналка дорогая, убираться много, да и район шумный. Галина Петровна молча смотрела на сына. Ему тридцать восемь, а он сидит перед ней, как мальчишка, который разбил вазу и теперь выкручивается. — Мне шестьдесят три года, — спокойно сказала она. — Я пока в своём уме и сама решаю, где мне тяжело...

Сергей задел плечом дверной косяк — в третий раз за минуту. Метался по комнате, не мог остановиться. — Ты пойми, мам, это просто химия. С Леной у нас всё... выгорело. Как лампочка — вроде висит, а света нет. А с Катей я живу. Дышу. Галина Петровна сидела в кресле, положив руки на колени. Смотрела не на сына — на ковёр. Старый, шерстяной, с узором, который знала наизусть. Пятнадцать лет он лежал здесь. По нему ползал сначала Павлик, потом Анечка. А теперь Сергей говорит про химию. — Химия, значит, — глухо повторила она...

— Ты должна отказаться от своей доли в пользу брата. Людмила поставила чашку на блюдце. Руки не дрожали — она давно научилась держать себя в руках рядом с матерью. — С какой стати? — Ему нужнее. Ипотека, двое детей, Наташа не работает. А тебе зачем? У тебя всё есть. Людмиле было пятьдесят три года. Она сидела на кухне у матери и слушала то, что слышала всю жизнь: Славику нужнее, Славику тяжелее, Славик — мужчина. — Мам, бабушка оставила квартиру нам обоим. Поровну. — Да какое поровну! — Зинаида Петровна всплеснула руками...

Конверт с деньгами лежал в серванте. Сто тысяч рублей — доплата за ресторан. Вадим проверил его трижды за вечер, хотя знал, что всё на месте. Просто хотелось лишний раз зайти в комнату, где никто не командовал. — Нам такси на шесть утра, — бросила Галина, не отрываясь от зеркала. Она уже битый час сооружала на голове что-то сложное из шарфика и броши. — И смотри, Вадим, не проспи. У тебя талант всё портить в последний момент. Он сидел в кресле с книгой, которую не читал уже минут сорок. Просто смотрел на строчки...

Тапочки с дырками — вот о чём думала Людмила, стоя перед соседом с букетом тюльпанов в руках. Халат старый, лицо ненакрашенное, а тут Геннадий с цветами и какой-то странной, почти виноватой улыбкой. Половина девятого утра, восьмое марта. — Это вам, Людмила Сергеевна. С праздником. — Спасибо, Гена. Очень приятно. Она взяла букет и почувствовала себя так, будто её застали врасплох. Хотя кто её мог застать? Дочь поздравила вчера по телефону — сегодня у неё свои дела. Подруги разъехались. А бывший муж уже три года жил с другой женщиной и про праздники благополучно забывал...

Рукав старого пальто треснул по шву, когда Нина Петровна потянулась к верхней полке за беретом. Она замерла, глядя на торчащие нитки подкладки, и вдруг расхохоталась — горько, в пустоту прихожей. Зеркало напротив отражало честно: уставшая женщина в пальто, которое помнило ещё Олимпиаду в Сочи. Пуговицы висели на честном слове, а цвет из благородного тёмно-синего давно превратился в неопределённо-серый. В дверь позвонили. Нина Петровна торопливо заправила подкладку обратно в рукав и пошла открывать...

Пуговица на брюках впилась в живот, напоминая Геннадию Петровичу, что прошлогодний костюм теперь сидит на нём как на барабане. Он с раздражением одернул пиджак и посмотрел на жену. Людмила стояла у плиты в выцветшем халате, который, казалось, впитал в себя запахи всех котлет, пожаренных ею за тридцать лет брака. — Гена, ты опять на часы смотришь? — не оборачиваясь, спросила она. — Омлет сейчас дойдет. С колбасой, как ты любишь. «Я люблю, чтобы рубашка на шее сходилась», — подумал он, но вслух буркнул: — Иду...

Курица была синяя. Синяя, тощая и смотрела на Галку с таким укором, будто это она виновата во всех бедах российского птицеводства. Галка стояла посреди кухни, сжимая в руке нож, и понимала: через два часа эта жалкая птица должна превратиться в «праздничное горячее». Для свекрови. На восьмое марта. В гостиной, на диване, возлежал муж Вадик. Он был погружён в телефон и периодически издавал звуки, похожие на хрюканье — смотрел смешные видео. — Галочка, там мама звонила, спрашивала, скоро ли можно подъезжать, — крикнул он, не меняя позы...

Кружка с надписью «Лучшей бабушке» легла на стол рядом с гелем для душа и тортом, который явно не хватит на шестерых. Валентина Сергеевна молча смотрела на подарки — а в голове уже складывался план. Семьдесят лет — это, конечно, дата. Не шутки какие-нибудь. Круглая цифра, а она вроде и не чувствует себя на столько. Ноги болят, спина ноет, но голова работает. И память пока не подводит — хотя родственники, похоже, уже списали её со счетов. Восьмое марта в этом году выпадало на субботу, и юбилей решили отметить в один день с праздником...