Когда зимой 1825 года в занесённое снегом Михайловское пришёл лицейский друг, Пушкин кинулся ему на шею, а после первых объятий повёл знакомить не с родителями, а со старухой в чепце, сидевшей у окна с веретеном. Это была Арина Родионовна. Пущин потом запишет, что поэт говорил о ней с нежностью, какой не выказывал ни к одному человеку на свете.
О ней знают все и почти никто. Имя помнят со школы, а живого лица за этим именем нет: какая-то добрая старушка с веретеном, поилица сказками. Между тем у этой женщины была долгая и непростая судьба, своя семья, свои дети, свои потери. И своя власть над пушкинским словом, которую мы до сих пор не вполне оценили.
Родилась она 10 апреля 1758 года в деревне Лампово Копорского уезда, в семье крепостного крестьянина Родиона Яковлева. Места ингерманландские, недавно отвоёванные у шведов, с примесью финских и водских деревень рядом. Фамилии у крепостных тогда часто не было вовсе, по бумагам она проходила как Арина Родионовна, по отцу. Иногда писали Иринья, иногда Ирина. Сама она, скорее всего, звалась Ариной всю жизнь.
Семья принадлежала Абраму Петровичу Ганнибалу, тому самому «арапу Петра Великого», прадеду поэта. После его смерти деревня досталась сыну, Осипу Абрамовичу, деду Пушкина по матери. Так с самого рождения нити её жизни оказались привязаны к этому роду накрепко, на три поколения вперёд.
В двадцать три года её выдали замуж за крепостного Фёдора Матвеева из села Кобрино. Без согласия, как тогда водилось: барин решил, что пора. Муж пил. Родила она четверых детей. Сама грамоте обучена не была, всю жизнь подписаться не умела, ставила вместо имени крестик.
В 1792 году бабка поэта, Мария Алексеевна Ганнибал, взяла её в няньки к племяннику Алёше. Так Арина попала в господский дом, в Кобрино, потом в Захарово под Москвой, потом в Петербург. Когда в 1797 году у Надежды Осиповны Пушкиной родилась дочь Ольга, нянчить позвали её. Через два года, в мае 1799-го, на свет появился Александр.
Хозяйка предлагала ей вольную ещё в 1799 году, благодарила за службу. Арина отказалась. Странно? Только на первый взгляд. Воля без земли, без своего угла, за сорок означала бы нищету. А здесь были дети господ, к которым она прикипела, тёплая комната, верный кусок хлеба. Она выбрала остаться.
Маленького Александра она получила в няньки, когда ему шёл второй год. Мать к сыну была холодна. Надежда Осиповна, женщина светская и нервная, кудрявого, смуглого, неуклюжего мальчика откровенно не любила, могла месяцами с ним не разговаривать в наказание. Отец, Сергей Львович, жил своими литературными чтениями и долгами. Тепло шло от няни и от бабки.
Именно няня укладывала его, кормила, рассказывала на ночь то, что сама слышала в детстве: про царя Салтана, про мёртвую царевну, про попа и работника, про жар-птицу. Она знала их множество, в её речи жили северные присказки, поговорки ингерманландских деревень, старинные песни. Мальчик слушал и запоминал.
Потом был лицей, юность, Петербург, первые стихи и первая ссылка на юг. Шесть лет они не виделись. А в августе 1824 года Пушкина под надзором отправили в семейное имение Михайловское, в Псковскую губернию, и здесь, в маленьком деревянном доме среди сосен, они снова оказались вдвоём.
Это была самая странная и самая плодотворная зима его жизни. Родители уехали, поссорившись с сыном. Соседи присматривали с подозрением. Кругом снег, дороги стоят, выезд запрещён. Из всей дворни рядом с ним осталась она, шестидесятишестилетняя нянька, и они зажили вдвоём, как живут на хуторе бабушка с внуком.
Вечером она садилась с пряжей у печки. Он садился напротив с тетрадкой. И просил рассказывать. Она рассказывала те же сказки, что в детстве, только теперь он записывал их за ней слово в слово, в особую тетрадь, которая потом войдёт в науку под названием Михайловской. Семь сюжетов в его записи дошло до нас. Из них вырастут «Сказка о царе Салтане», «Сказка о попе и работнике его Балде», «Сказка о мёртвой царевне».
«Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна?»
Эта строка написана здесь, в Михайловском, ей и про неё. И «подруга дней суровых, голубка дряхлая» сказано о крепостной крестьянке, которой поэт писал стихи как равной. В дворянской поэзии до него такого, кажется, не случалось.
Брату Льву он отправляет из Михайловского письмо за письмом, и в каждом она. То жалуется, что нянька единственный его собеседник, то хвалится: вечера слушает её сказки и вознаграждает таким образом недостатки проклятого своего воспитания. Это его слова, не мои. Воспитание, полученное в столице у французских гувернёров, он называет проклятым. А разговоры с неграмотной крестьянкой, наоборот, вознаграждением.
Друзья, добиравшиеся до Михайловского, оставили о ней одинаковые свидетельства. Пущин видел её первой. Языков, гостивший летом 1826 года, посвятил ей два стихотворения, в которых она светлая, добрая, говорливая старушка, угощающая чаем. Анна Керн, та самая, к которой обращено «Я помню чудное мгновенье», встретив няню, удивилась, как поэт любит эту простую женщину и как она любит его в ответ.
Языков потом напишет, что она пила. Это правда, и об этом не любят упоминать в школьных биографиях. Любила выпить рюмочку, в Михайловском держала наливки, на праздник могла захмелеть. Пушкин знал, посмеивался, в письмах подшучивал. Святой её не делал. Она была живая.
Осенью 1826 года ссылку сняли. Поэт уехал в Москву, потом в Петербург. Няня переехала в столицу к Ольге Сергеевне, его сестре, недавно вышедшей замуж. Здоровье уже сдавало. Летом 1828 года она слегла. 31 июля 1828 года Арины Родионовны не стало. Ей было семьдесят лет.
Похоронили её на Смоленском кладбище в Петербурге. Могилу не отметили. Через несколько лет место уже невозможно было найти, и это до сих пор так: где именно лежит женщина, чьё имя знает вся страна, неизвестно. В 1977 году на кладбище поставили памятную доску с осторожной надписью, что она похоронена где-то здесь.
Пушкин на похороны не пришёл. Был в Петербурге, узнал, не пошёл. Этот его поступок долго смущал биографов, кто-то даже пытался его оправдывать. Объяснение, скорее всего, простое: он не выносил похорон вообще, бежал от любого вида смерти близких, как от собственной тени. Боль свою прятал в стихи.
В 1835 году, снова оказавшись в Михайловском, он напишет одно из самых пронзительных своих стихотворений, начинающееся словами о том, что вновь он посетил тот уголок земли, где провёл изгнанником два года незаметных. Там, среди сосен, среди опустевшего дома, есть строка о смиренной старушке, которой уже нет. Без имени. По имени её называть не надо: и так понятно, о ком речь.
А ведь могло быть иначе. Дворянский мальчик, выросший в Петербурге на французском языке, мог бы остаться поэтом гостиных и альбомов, мастером изящной безделки. Русские сказки он знал бы по пересказам Карамзина, как многие его сверстники. Народной речи у него во рту не было бы. Эту речь принесла в его жизнь она, неграмотная крепостная из ингерманландской деревни.
Лингвисты потом подсчитают, сколько в его словаре слов, которых не было в дворянском обиходе и которые он мог услышать только от неё. Получится много. «Лукоморье», «златая цепь», «ступа с Бабою Ягой»: это всё её мир, перенесённый им на бумагу с почти буквальной точностью. Он не выдумывал русскую сказку, он её услышал и записал.
Думаешь иногда: чем она ему заплатила за свою долгую службу? Не она ему, а он ей? Ничем, кроме нескольких стихотворений. Денег у него никогда не было, могилу её он не сберёг, на похороны не пришёл. Расплатился тем, что у него было: словом. И слово это оказалось крепче камня. Камня нет, а слово стоит.
А вам кажется, что без неё Пушкин стал бы тем Пушкиным, которого мы знаем, или из него вышел бы совсем другой поэт? Любопытно, кого вы вспоминаете в своём детстве рядом с её фигурой.